Вознесенная - Паркер Леннокс

Шавор был не один, когда мы встретили его в коридоре, ведущем к кабинету Олинтара. Рядом стояла Элисиа, ее волосы сияли. Смех замер на ее губах, когда мы подошли, глаза расширились при виде черных пятен, которыми теперь была забрызгана наша одежда.

— Отец, — произнес Шавор, переводя взгляд с одного на другого.

Олинтар кивнул.

— Мне нужно занять и тебя на минуту, сын мой, — его взгляд переместился на Элисию. — Быть может, ты не откажешься проводить Тэтчера обратно в Беллариум? Полагаю, мы и так слишком сильно нарушили его график тренировок.

Элисиа улыбнулась.

— С удовольствием, — она плавно направилась ко мне. — Идем?

Прежде чем я успел ответить, Олинтар подошел вплотную и сжал мое плечо.

— Спасибо, что пришел сегодня, Тэтчер, — его голос понизился, предназначаясь только мне. — Ты хороший человек.

Эти слова тяжелым грузом легли мне на плечи. Я выдавил кивок, прежде чем Элисиа взяла меня под руку и повела к новому мерцающему в воздухе порталу.

— Счастливого пути, — окликнул Шавор, на мгновение встретившись со мной взглядом. Я увидел там искреннюю озабоченность и что-то еще. Вопрос или, возможно, предупреждение.

Затем мы прошли сквозь свет, и Сандралис исчез. Вокруг материализовался Беллариум, его приглушенные синие и серебристые тона принесли облегчение после беспощадного золота. Все еще шел дождь, барабаня по каменным дорожкам сада.

Рука Элисии по-прежнему лежала на моем локте.

— Ты выглядишь встревоженным, — сказала она, нарушая тишину.

— Это пустяки. — Ложь была горькой на вкус.

Элисиа остановилась и повернулась ко мне. Ее золотые глаза впились в мои.

— Это редко бывают «пустяки», когда Олинтар дает частную аудиенцию, — в ее голосе не было обвинения, только спокойная уверенность. — Чего он хотел от тебя?

Я отвел взгляд, капли дождя застревали в моих волосах.

— Он помог мне с тренировками.

— А-а, — ее тон заставил меня оглянуться. Черты ее лица смягчились от понимания. — Он бывает… требовательным.

— Это еще мягко сказано, — буркнул я.

Губы Элисии изогнулись.

— Многие его не понимают. На плечах Олинтара лежит бремя поддержания порядка во всех мирах. Это заставляет его делать выбор, который другим может показаться жестоким.

— Например, пытки? — вырвалось у меня.

Выражение ее лица не изменилось, но глаза прищурились.

— Так вот что произошло?

Я промолчал, что было красноречивее любого ответа.

Элисиа вздохнула, и мы продолжили путь по залитым дождем садам.

— Грань между необходимостью и жестокостью стирается, когда ты правишь пантеоном, Тэтчер. Действия Олинтара всегда служат определенной цели.

— И это оправдывает что угодно?

Она взглянула на меня.

— Шавор тоже борется с этим, пытается понять, чего требует истинное лидерство.

Я вспомнил лицо Шавора в тот момент, когда отец выставил его за дверь, — рану, которую он так и не сумел до конца скрыть.

— Он хочет одобрения своего отца.

— Разве не все мы этого хотим? — Элисиа рассмеялась, и этот звук прозвучал гулко в промокшем саду. Какая-то часть меня хотела придушить и ее тоже. Она бредила. Была абсолютно, мать ее, не в себе.

Мы подошли ко входу в западное крыло, где располагались мои покои. Элисиа отпустила мой локоть и отступила на шаг.

— Поразмысли над тем, что сегодня произошло, — сказала она. — Не только над тем, что было сделано, но и почему. Олинтар не устраивает подобные Испытания без причины.

— Испытания, — повторил я, слово прозвучало пусто.

— Все здесь Испытание, Тэтчер Морварен. Вопрос лишь в том, проверяют тебя на силу или на слабость.

Она развернулась и ушла, и ее сияющие волосы растворились в туманной дымке дождя.

Я добрался до своих комнат и стянул одежду, перепачканную кровью Тенекожего. Я стоял под обжигающими струями воды до тех пор, пока кожа не покраснела, но ощущение грязи никуда не делось. Я убил беззащитного пленника. Я сделал еще один шаг прочь от того человека, которым был в Солткресте.

Испытание. Само собой, это было Испытание. Но меня не покидало чувство: что бы Олинтар ни искал во мне, он это нашел.

И это пугало меня больше всего на свете.

Открытия



Запах свежего хлеба и жареного мяса пробудил меня ото сна. Прежде чем сознание окончательно прояснилось, рука инстинктивно скользнула по простыням. Пальцы нащупали лишь пустоту, но простыни еще хранили тепло.

Я села, шелковая ткань сползла к талии. Малиновый свет Дракнавора сочился сквозь окна, окрашивая измятую постель в кровавые тени. Свидетельства того, что мы натворили, были разбросаны по всему полу: мое растерзанное платье, превратившееся в лохмотья, осколки кубка, который никто из нас не потрудился поймать, когда тот летел вниз.

Я коснулась пальцами особенно чувствительного следа от укуса на ложбинке шеи. Легкая боль была осязаемым напоминанием о том, что прошлая ночь не была лихорадочным сном.

Я сползла с кровати, от вечного холода замка по обнаженной коже побежали мурашки. Схватив первое, что попалось под руку — черный шелковый халат Зула, висевший на двери, — я накинула его на себя. Ткань скользнула по телу, словно вода.

Двигаясь на запах еды, я вышла в коридор, камень холодил босые ступни. С каждым шагом подол халата шелестел у щиколоток, а рукава комично болтались сильно ниже кончиков пальцев.

Завернув за угол в небольшой обеденный зал, я замерла.

Зул стоял у стола, расставляя тарелки. Он был повернут ко мне спиной, и я видела, как перекатываются мышцы при каждом движении. На нем были только свободные черные штаны, низко сидящие на бедрах, его иссиня-черные косы все еще были всклокочены после сна.

— Пялиться вошло у тебя в привычку, — сказал он, не оборачиваясь. Его низкий голос прошелся по моим и без того натянутым нервам. — Не то чтобы я возражал.

Я прислонилась к дверному косяку, борясь с нелепым желанием подбежать к нему, прижаться к этой обнаженной спине и почувствовать его тепло.

— Ты теперь еще и готовишь?

Он оглянулся через плечо, и уголок его губ приподнялся в той полуулыбке, которая творила с моим сердцем опасные вещи. Его взгляд прошелся по мне, задержавшись на глубоком вырезе халата.

— Я отослал прислугу, — сказал он, полностью разворачиваясь ко мне. — Хотел сегодня сам поухаживать за тобой.

Я подошла к нему, в животе порхали бабочки. Какие правила управляют этой хрупкой, только что зародившейся между нами связью?

— Садись, — велел он, отодвигая стул. — Пока не остыло.

Я устроилась за столом, аромат свежего хлеба заставил мой желудок постыдно громко урчать. Губы Зула дрогнули в усмешке. Он сел напротив,