Герцоги Безумия - Саманта Ру

— Слушай, чувак, я понятия не имел, — настаивает Тристиан. — Я никогда раньше не видел эту девчонку. Я не знал, кто ее отец и всю эту херню. Я знал только, что они вдвоем... — Он многозначительно смотрит на Ника. — Они были горячими, братан — типа, серьезно, не отлипали друг от друга. Там были поцелуи, лапанья, дразнилки. Я надеялся, что они позволят мне присоединиться, если ты понимаешь, о чем...ай! — Стори хмуро смотрит на него, ничуть не сожалея о подзатыльнике, которым она только что его наградила. Он закатывает глаза. — Прости, милая, но это правда. Я был просто тупым парнем из братства, ищущим киску и дерьмо, которое можно поджечь.

Я верю ему, и, судя по хмурому выражению лица Ника, он тоже.

— Спасибо за помощь, Мерсер. Убедись, чтобы никто не узнал, что мы здесь были, а мы позаботимся, чтобы никто не узнал, что ты создал ключ к полному уничтожению Форсайта.

Значит, у моей сестры не только были средства уничтожить отца, если бы он за ней пришел. У нее были средства уничтожить кого угодно. Что означает только одно. Летицию убили не потому, что она сбежала.

Она умерла, потому что убежала недостаточно далеко.

Улица возле Башни тихая, что типично для позднего вечера четверга. Сай и Реми, вероятно, наверху, и я задаюсь вопросом, как мы расскажем им все, что только что узнали.

Ник паркует машину и выдыхает, откидываясь на спинку сиденья. Мне кажется, будто я провела всю ночь, наблюдая за ним вот так: очерчивая линии его лица в тенях, ожидая, когда его голубые глаза найдут в них мои.

Медленно, он это делает.

— Так каким был запасной план твоей сестры? Взорвать папочку, если он попытается помешать ей сбежать с Тейт? Или взорвать нас всех?

Я отвечаю честно:

— Я не знаю. — Летиция была холодной и расчетливой, но план разрушения и смерти в таком масштабе был бы абсолютным, блять, безумием. — Сомневаюсь, что это было что-то из этого, — признаюсь я, вспоминая сестру, думая о ее черепе, спрятанном в камне, там, в башне. — Тиша была хороша в том, что делала, Ник. Она бы не держала нечто подобное в руках просто так. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, что это была просто... страховка. Способ создать реальную угрозу.

— Ты понимаешь, что это значит, — говорит он, заглядывая мне в глаза.

Кивая, я соглашаюсь:

— Кто бы ни убил ее и Тейт — вот их мотив.

— И он мог быть у кого угодно, — заканчивает он, не выглядя радостным от этого осознания.

Два шага вперед, один шаг назад.

Глаза Ника не отрываются от моего лица, опускаясь к моим щекам, носу, губам. Его рука все еще сжимает руль, и я слышу слабый скрип, когда его пальцы сжимаются крепче.

— Думаю, теперь нам не нужно притворяться, — говорит он, его глаза темнеют.

— Не нужно, — отвечаю я, обнаружив, что мой взгляд прикован к его губам.

Позже я буду клясться и божиться, что Ник был тем, кто бросился вперед первым. Однако это было бы ложью. Именно я прижимаюсь губами к его губам, вызывая каскад фейерверков, которые я чувствую глубоко внизу живота.

Ник отвечает мне мгновенно: его рука зарывается в мои волосы, жестко вжимая меня в себя, пока он с рычанием выдыхает прямо мне в приоткрытые губы. Наши языки притягиваются, как магниты, и у него резкий вкус — отчаяния, жара и жажды. Впервые я позволяю себе признать, что изнывала по этому весь ебаный день, наблюдая за игрой его мускулов и непоколебимым взглядом. Быть той, кто заставляет его стонать — низко и натужно, когда он грубо вклинивает руку между моими коленями. Сжать кулак на его рубашке и перетащить через центральную консоль в таком исступлении, что я даже теряю равновесие в спешке броситься ему навстречу. Я не даю себе времени на раздумья, не позволяю чувствовать ничего, кроме этого тлеющего уголька в животе, который вспыхивает жизнью — голодный и требовательный.

Это власть, о желании которой я даже не подозревала, — знание того, что кто-то может быть моим, в любое время и в любом виде. Ник бы убил за меня — умер за меня — и я чувствую его жажду ко мне, как нечто дикое и свирепое. Впервые я позволяю себе насладиться складкой на его лбу, когда он целует меня, небрежно и слишком жестко, слишком быстро, как будто знает, что все это в волоске от того, чтобы быть отнятым.

Целовать Ника — все равно что пытаться обуздать молнию.

Только когда он просовывает ладонь под мою юбку, грубо проводя по внутренней стороне бедра, большим пальцем задевая мой центр, я замираю, и рассудок возвращается ко мне, как удар кувалды. Я ахаю, отрываясь от него, тяжело дыша, мой рот так горит, что я клянусь, он мог бы светиться в темноте.

Ник отскакивает на свою половину машины, как резинка.

Мы оба откидываемся на сиденья, салон наполняется шумом нашего тяжелого дыхания.

Неловко одернув юбку, я шепчу:

— Думаю, теперь нам пора перестать притворяться.

В этом-то и проблема с Ником. Он бы умер и убил за меня, но его любовь слишком жестока и извращена, чтобы вынести ее без боли. Сегодня вечером перспектива этого сексуальна — мучительно соблазнительна. Но как это будет выглядеть завтра, когда он снова захочет прижать меня к кровати?

Как будет выглядеть любовь Ника, когда я не смогу или не захочу ответить взаимностью?

Он прочищает горло, опуская руку, чтобы не особо утонченно поправить штаны.

— Да, хорошо.

Мы открываем двери одновременно, и я жадно глотаю холодный воздух, выбираясь наружу, стремясь прийти в себя. Именно тогда я слышу музыку — те самые быстрые аккорды, которые часто доносятся из комнаты Реми поздно ночью. Она эхом разносится по улице, далекая и в то же время близкая, и когда я выгибаю шею, чтобы посмотреть на башню, я вижу, что окна этажа с гостиной ярко освещены.

Мы с Ником обмениваемся мрачными взглядами, прежде чем войти в башню.

Подъем медленный и тихий, и хотя он не оглядывается на меня, я все равно чувствую его присутствие, как статическое электричество на коже. Возможно, самое трудное сегодня — это то, что мы вовсе не притворялись. Ник хочет меня, и на каком-то глубоком, первобытном уровне я тоже его хочу.

Наверху Ник рывком распахивает дверь, и Мошонка, должно быть, дежурит на входе, потому что он расплывается в улыбке, когда видит нас.

— Эй! — кричит он, его глаза затуманены