Не своя кровь - Лионель

— Он не тот человек, которого ты видела, — ответил Матвей, глядя на свою тарелку. — Болезнь и… мои действия сломали его. Но, кажется, он находит путь назад.

Алиска, услышав новое имя, заинтересовалась:

— Арсений? Это тот, кто играл на пианино?

Мы с Матвеем переглянулись. Никто не говорил ей об этом.

— Да, — тихо сказал Матвей. — Он очень хорошо играл.

Мы поехали в частный санаторий в конце следующей недели. Это было не мрачное заведение, а скорее похожий на швейцарский шале пансионат в сосновом лесу. Арсений ждал нас на веранде. Я не узнала его сразу. Он был пострижен, гладко выбрит, в простых светлых брюках и свитере. Исчезла лихорадочная худоба, взгляд был спокойным, усталым, но ясным. Только глубокие морщины у глаз и рта выдавали пройденный ад.

Он увидел нас, встал. Его глаза медленно перешли с Матвея на меня, потом опустились на Алиску, которая пряталась за моей спиной.

— Анжелика, — он кивнул, голос был тихим, но устойчивым. — Спасибо, что приехали.

— Здравствуй, Арсений.

— А это… Алиса? — он сделал шаг, но не настаивал, давая ребёнку время.

Алиска вышла из-за моей спины, рассматривая его с детским любопытством.

— Вы тот самый дядя с музыкой?

— Да, — на его лице появилось что-то вроде улыбки. Слабенькой, вымученной, но настоящей. — Я люблю музыку. А ты?

— Я не умею, — честно призналась Алиска. — Но мне нравится слушать.

Матвей всё это время стоял в стороне, наблюдая. Между братьями не было объятий, не было даже рукопожатия. Был лишь короткий, тяжёлый взгляд, в котором читалось всё: прощение, которое ещё не озвучено, вина, которую ещё не искупили, и осторожная, хрупкая надежда.

— Здесь есть музыкальная комната, — сказал Арсений. — Если хотите, могу показать.

Мы пошли за ним. Комната была светлой, с огромным окном в лес. В центре стоял не тот чёрный, блестящий рояль из кошмаров, а старый, добротный инструмент с потёртой полировкой. Арсений подошёл к нему, провёл пальцами по клавишам, но не стал играть.

— Это мой друг, — сказал он Алиске. — Он ждал меня, пока я болел.

— А теперь вы поправились, и он рад? — спросила она.

Арсений посмотрел на неё, и в его глазах блеснули слёзы. Он смахнул их тыльной стороной ладони.

— Да. Надеюсь, что рад.

Он сел на табурет и начал играть. Не ту навязчивую, трагическую мелодию, а лёгкую, прозрачную прелюдию Шопена. Звуки лились мягко, заполняя комнату не болью, а тихой печалью и… покоем. Алиска заворожённо смотрела на его руки. Когда он закончил, она спросила:

— А можно попробовать?

— Конечно.

Он усадил её рядом, показал, как поставить руки. Объяснил про ноты не как про абстрактные символы, а как про «истории, которые живут между чёрными и белыми клавишами». Алиска, с её привычкой к логике, быстро уловила закономерность. Она неумело, одним пальцем, выцарапала «Чижика-пыжика». Арсений слушал, не перебивая, а потом подобрал к её примитивной мелодии простой аккомпанемент. И вдруг детская дразнилка зазвучала как маленькое, трогательное произведение.

Я смотрела на них — на согнутую спину Арсения, на серьёзное личико Алиски, на их руки, такие разные, на одних клавишах — и чувствовала, как в груди тает последний лёд страха. Матвей стоял у двери, прислонившись к косяку, и его лицо в полумраке было нечитаемо. Но в его позе не было привычной напряжённости. Было какое-то… отпускание.

После того визита Арсений стал частью нашей жизни. Раз в две недели мы ездили к нему, или, когда ему разрешали, он приезжал к нам в город на день. Он и Алиска находили общий язык с удивительной лёгкостью. Он учил её не только нотам, но и слушать тишину между звуками, видеть цвета в музыке. Он был для неё не «сумасшедшим дядей», а мудрым, немного грустным другом, который знал секреты вселенной, записанные в нотах.

Однажды, после очередного урока, когда Алиска побежала смотреть мультики, Арсений остался со мной на кухне.

— Он меняется, — тихо сказал он, глядя в окно, где Матвей, сняв пиджак и засучив рукава, пытался починить нашу вечно протекающую кухонную смеситель. Зрелище было сюрреалистичным.

— Да, — согласилась я.

— Это ты его меняешь. И она.

— Нет. Он сам. Он просто… наконец-то разрешил себе.

Арсений кивнул.

— София бы… одобрила. Не меня. Его. То, каким он становится рядом с вами.

Это имя уже не резало слух. Оно стало частью нашей общей истории, болью, которую наконец-то перестали бередить, а начали носить с достоинством.

Тем временем, в мире Матвея происходила тихая революция. Я узнавала о ней по обрывкам. Он всё реже появлялся на публичных мероприятиях с Ириной. В СМИ прошла незаметная заметка о том, что Воронов продаёт свой фамильный особняк на холме. «В связи с изменением жизненных приоритетов и желанием сосредоточиться на благотворительных и семейных проектах», — гласил сухой текст пресс-релиза.

Однажды вечером, когда Алиска уже спала, а мы с Матвеем пили чай на балконе (он теперь предпочитал наш балкон с видом на детскую площадку своему панорамному окну с видом на город), он сказал:

— Документы на развод готовы. Она их получила сегодня.

Голос его был спокойным, но я увидела, как напряглись его пальцы, сжимающие кружку.

— Как она?..

— Предсказуемо. Говорила о предательстве, о потере лица, о том, что я разрушаю всё, что мы построили. Предлагала альтернативы: «внебрачный ребёнок может оставаться на периферии, мы сохраняем видимость семьи». — Он сделал глоток чая. — Я отказал.

— Ты уверен? Это же… огромный шаг.

Он посмотрел на меня. В свете уличного фонаря его глаза казались тёмными, но в них не было привычной пустоты.

— Я строил свою жизнь на фундаменте контроля. Каждый камень был на своём месте. Но фундамент оказался… холодным. Под ним не было земли. Только лёд. — Он помолчал. — Вы с Алисой… вы как земля. Неровная, иногда грязная, непредсказуемая. Но живая. И на ней можно что-то вырастить. Что-то настоящее.

Он говорил не как бизнесмен, не как стратег. Просто как человек, который устал от своей же совершенной тюрьмы.

— А что будет с Ириной?

— Она получит то, что ей нужно: львиную долю активов от наших совместных проектов, нефтегазовый холдинг, недвижимость в Европе. Она останется одной из самых богатых и влиятельных женщин в стране. Просто… без меня. Её это, в конечном счёте, устроит. Ей нужна была моя мощь, а не я сам.

Он продавал особняк. Место, где всё началось и где всё чуть не закончилось. Говорил, что вырученные средства пойдут на создание фонда для помощи детям с редкими заболеваниями и на строительство сети реабилитационных центров, подобных тому, где сейчас находился Арсений.