Не своя кровь - Лионель

той самой, которую он наблюдал только через отчёты и камеры. Но слышать это из её уст было совершенно иным делом. Здесь были не «параметры», а запах подгоревшего торта, упрямая вера учителя, глупое имя хомяка.

— А мама иногда грустит вечерами, — продолжала она, уже более серьёзно. — Но она не говорит почему. Я её обнимаю, и ей становится лучше. А ещё у нас соседка, тётя Зина, она печёт пирожки с капустой и даёт нам, потому что знает, что мама много работает.

Матвей слушал. Он не перебивал. Не задавал уточняющих вопросов. Он просто сидел на этих дурацких качелях и впитывал этот детский, бессистемный отчёт о жизни, в которой не было его. И каждый её пункт — «подгоревший торт», «объятия», «пирожки от соседки» — был мелким уколом. Не боли. Какого-то другого чувства, похожего на щемящую пустоту.

— Ты много всего пропустил, — заключила она, наконец подняв на него глаза. И в её взгляде не было упрёка. Была простая констатация. Как будто она говорила: «Ты не видел, как распускается этот цветок».

— Да, — хрипло согласился он. — Пропустил.

— А почему? Ты был очень занят?

Он задумался. Как объяснить восьмилетнему ребёнку, что он был занят строительством стены между собой и всем миром, включая её?

— Да. Была важная работа.

— А сейчас она закончилась?

— Нет. Но… появились новые приоритеты.

Она кивнула, как будто поняла. Потом внезапно спросила:

— А ты сегодня придёшь к нам на ужин?

Этот вопрос поверг его в настоящий ступор. Прийти. В их квартиру. Сесть за их стол. Это нарушало все установленные им же самим правила. Все границы.

— Это… не планировалось, — сказал он, и это была самая слабая отговорка в его жизни.

— Ну так спланируй! — Алиска вскочила. — Мама сегодня готовит курицу с картошкой, она у неё классно получается! И мы можем показать тебе наш альбом с фотографиями, с тех пор как я маленькая. Там есть смешные! Пожалуйста?

Она смотрела на него, и в её глазах была не просьба, а уверенность. Уверенность в том, что это — правильно. Просто и правильно. Прийти и поужинать.

Матвей Воронов, который за пять минут до этого обсуждал снос этой площадки и мог одним звонком изменить курс валюты, оказался бессилен перед этим простым, детским «пожалуйста». Его логика кричала: «Отказаться! Это неэффективно! Это эмоциональная ловушка!». Но что-то другое, что-то новое и очень тихое, прошептало: «А что, если это и есть следующий необходимый шаг?»

Он посмотрел на Людмилу Петровну. Та только развела руками, её лицо выражало полную капитуляцию перед ситуацией.

— Хорошо, — сказал он. Слово вышло тихим, но твёрдым. — Я зайду. Ненадолго.

Алиска всплеснула руками.

— Ура! Мама будет так удивлена! Только не говори, что я пригласила, пусть будет сюрприз! — И она, не дав ему опомниться, обняла его за шею. Быстро, крепко, по-детски неловко. Пахло солнцем, детским мылом и песком. Потом отпустила и побежала к Людмиле Петровне: «Пойдёмте скорее, надо маме помочь накрыть на стол!»

Он остался сидеть на качелях, глядя им вслед. На пиджаке, висевшем на лавочке, теперь был отпечаток маленькой, испачканной в земле ладони. Он посмотрел на него, потом медленно поднял руку и коснулся того места на шее, которое она обняла. Там, казалось, ещё оставалось эхо её тепла.

Он приедет на ужин. Он сядет за их стол. Он увидит подгоревший торт на фотографиях и услышит смех Анжелики, который не предназначался ему.

Это был худший стратегический просчёт в его жизни. Или, возможно, первый по-настоящему правильный шаг, который он совершал не как бизнесмен, а как человек. Он не знал, чего ждать. Он только знал, что отступать уже поздно. И что это страшное, щемящее чувство в груди, похожее на падение с тех самых качелей, было не страхом поражения. Это было чувство, которого он не испытывал никогда. Ожидание. Простое, человеческое ожидание.

Глава 9

Дорога до нашей квартиры в его чёрном лимузине прошла в оглушительной для него тишине. Он сидел, глядя в окно, и, кажется, пытался понять, как он вообще здесь оказался. На коленях у него лежал тот самый пиджак с отпечатком.

Когда он позвонил в дверь, я открыла её, мы никого не ждали. Увидев его, я замерла с прихваткой в руке. Из кухни пахло курицей и корицей.

— Матвей? Что случилось?

— Всё в порядке, — он произнёс странно скованно. — Она… пригласила меня. На ужин. Если, конечно, это не неудобно.

Алиска вынырнула из-за моей спины, сияющая.

— Мама, я его позвала! Это же можно? Он никогда не пробовал твою курицу!

Я посмотрела на его лицо. На нём не было привычной маски уверенности. Было что-то вроде неуверенности, даже растерянности. Он стоял на пороге, как мальчишка, которого вот-вот прогонят.

— Конечно, можно, — сказала я, отступая. — Проходи. Только… у нас всё просто.

— Это приемлемо, — кивнул он и переступил порог.

Его присутствие в нашей маленькой квартире казалось сюрреалистичным. Он был слишком большим, слишком дорогим, слишком чужим для этих ободранных обоев и скрипучего паркета. Он аккуратно повесил пиджак на вешалку, снял туфли (я заметила безупречные носки без единой затяжки) и остался стоять посреди комнаты, не зная, что делать дальше.

— Присаживайся, — показала я на диван, заваленный подушками и плюшевыми игрушками. Он осторожно присел на самый край, стараясь не потревожить баррикаду из мягких зверей.

Алиска сразу же вручила ему наш семейный альбом.

— Смотри! Вот я маленькая! А вот мама смешная, с хвостиками! Он взял альбом, стал медленно листать. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как его взгляд задерживается на снимках: я с Алиской в больнице после рождения, её первые шаги, наши дурацкие рожи на море. Никаких комментариев. Просто смотрел.

Ужин был самым неловким и в то же время самым обычным событием в моей жизни. Матвей ел медленно, с видом дегустатора на экзотической кухне. Алиска тараторила без умолку, рассказывала про школу, про хомяка, про то, как мы в прошлые выходные застряли в лифте на пять минут и пели песни, чтобы не бояться. Он слушал, изредка кивая.

— А ты, дядя Матвей, часто в лифтах застреваешь? — спросила она в какой-то момент.

— Нет, — ответил он. — Мои лифты имеют резервные системы питания и круглосуточную службу техобслуживания.

— Скучно, — заключила Алиска, и он, к моему изумлению, уголок его губ дрогнул. Почти как улыбка.

Потом Алиска, разомлевшая от еды и впечатлений, уснула прямо за столом, положив голову на сложенные руки. Я хотела отнести её в комнату, но Матвей встал.

— Позволь.

Он легко поднял её на руки,