Не своя кровь - Лионель

Матвей кивнул, но его плечи, обычно такие прямые, слегка подались вперёд. Он сделал шаг к двери, потом остановился, будто вспомнив о моём существовании.

— Вы можете к ней.

Я ворвалась в послеоперационную. Алиска лежала на высокой койке, бледная, с огромной белой повязкой на шее. Глаза были приоткрыты, взгляд затуманен.

— Мамочка…

— Я здесь, солнышко, я здесь. — Я схватила её маленькую горячую ладонь, целовала её пальчики. — Что случилось, родная?

— Стекло… разбилось. Оно летело на дядю Матвея. Он стоял и смотрел на схему… не видел. Я… я толкнула его.

— Зачем?! — воскликнула я, и в моём голосе прозвучал не только ужас, но и упрёк. К нему. За то, что подвергал её опасности.

— Потому что он… нужен. Его компания… лечит детей. Как меня. Если бы его не стало… — она с трудом сглотнула. — Это была бы нерациональная потеря ресурсов. Логичнее было рискнуть мной. У меня… меньше функций в системе.

Я замерла. Это не было геройством из сказки. Это была чудовищная, выверенная детским, но уже искривлённым его влиянием умом, калькуляция. Она оценила его полезность для мира выше своей собственной. По его же урокам.

В дверях возникла тень. Матвей стоял на пороге, и на его лице не было ни единой эмоции. Но он стоял совершенно неподвижно, словно его вбили в пол. Он слышал.

— Выйдите, — тихо, но с такой железной интонацией, что я не посмела ослушаться, сказал он мне.

Я вышла в коридор, оставив его одного с дочерью. Через стеклянную стену я видела, как он медленно подошёл к койке. Он не сел. Не взял её за руку. Он просто стоял, глядя на неё, на эту белую повязку, скрывающую шов от осколка, который предназначался ему.

Потом его рука, та самая, что всегда двигалась точно и целесообразно, поднялась. Он протянул её и… коснулся её волос. Одним пальцем. Легко, неуверенно, как будто боялся сломать. Он что-то сказал. Я не слышала. Но губы его шевельнулись.

Алиска что-то ответила. И тогда случилось нечто немыслимое. Его плечи дёрнулись. Он резко отвернулся к окну, спиной к ней, ко мне. Его спина, всегда прямая как струна, содрогнулась в одном, судорожном, абсолютно тихом рывке. Он стоял так несколько секунд, уставившись в чёрное окно ночной клиники. Потом выпрямился, повернулся, и его лицо снова было маской. Но когда он вышел в коридор, в свете люминесцентных ламп я увидела то, во что не могла поверить. На его ресницах, на этих холодных, лишённых влаги ресницах, блестела едва заметная влага.

Он прошёл мимо меня, не глядя.

— Врачи говорят, её выпишут через три дня. Вы будете с ней. Людмила Петровна обеспечит уход, — его голос был хриплым, как после долгого молчания. Он шёл к выходу, но на полпути остановился. Не оборачиваясь, сказал: — Эксперименты под давлением… они будут исключены из всех детских программ моих объектов. Немедленно.

И ушёл. А я осталась стоять, прижавшись лбом к холодному стеклу, за которым спала моя дочь, заплатившая кровью за уроки холодной логики. И ради спасения человека, который только что, возможно, впервые за всю свою жизнь, заплакал. Не от боли. От того, что калькуляция дала сбой. От того, что в его безупречную систему «функций и ресурсов» ворвалось нечто иррациональное, не поддающееся расчёту. Жертва. Ради него.

В ту ночь я не отходила от её койки. А под утра, когда она крепко уснула, мне позвонил администратор Матвея. Его голос звучал странно приглушённо.

— Госпожа Смирнова. Господин Воронов просил передать. Встречи на ближайший месяц отменены. Девочка должна восстановиться. И… он просил спросить, не хочет ли она… ту самую плюшевую игрушку. Тот, что подвергли химчистке. Его можно доставить.

Я положила трубку и расплакалась. Тихо, чтобы не разбудить Алиску. Я плакала от страха, от усталости, от беспомощности. Но также и от странной, горькой надежды.

Он дал слабину. В его броне изо льда и стали появилась трещина. Не большая. Всего лишь отмена встреч и разрешение на старого зайца. Но для Матвея Воронова это было равноценно землетрясению. Это означало, что в его расчёты вмешался человеческий фактор. Не просто параметр «эмоциональный комфорт», а нечто более глубокое. Чувство, которое не имело названия в его лексиконе. Может быть, вина. А может… что-то ещё.

Я посмотрела на Алиску. Она спала, и её лицо было безмятежным. Она спасла его, руководствуясь его же уроками. И этим, возможно, сломала что-то в нём самом.

Битва за неё была далека от завершения. Но теперь у меня появилось оружие. Хрупкое, опасное, непредсказуемое. Его собственная, впервые пробудившаяся, невыносимая для него человечность. И я должна была научиться использовать эту трещину. Не для мести. Для спасения. Для того, чтобы однажды она могла любить и быть любимой не как «эффективный актив», а просто как ребёнок. Моя дочь.

Глава 6

После инцидента с осколком в Матвее что-то надломилось. Его железная логика дала сбой, столкнувшись с простым, невыносимым уравнением: его жизнь её жизнь. Уравнение, которое для Алиски было очевидным выводом из его же уроков, для него самого оказалось нерешаемым. Ответ — её кровь на его пиджаке — не сходился.

Администратор позвонил через неделю после выписки Алиски из клиники. Голос его был, как всегда, бесстрастным, но слова — другими.

— Господин Воронов просил передать, что финансовые обязательства по лечению и обеспечению остаются в силе в полном объёме. Однако регулярные встречи по графику приостанавливаются на неопределённый срок. Вы и Алиса свободны в выборе места проживания и распорядка дня. Единственная просьба — информировать о плановых медицинских обследованиях.

Я переспросила, не веря своим ушам:

— Мы… можем вернуться в нашу старую квартиру?

— Можете проживать по любому удобному вам адресу. Аренда текущей квартиры будет оплачиваться до конца срока договора, но вы не обязаны в ней оставаться.

— А няня? Работа?

— Услуги Людмилы Петровны остаются доступны по вашему запросу. Трудовой договор с вами может быть расторгнут по вашему желанию без каких-либо санкций. Также вам будет выплачена компенсация в размере трёх месячных окладов.

Это было не просто ослабление контроля. Это было почти бегство. Он отступал, снимая все свои войска с поля боя, оставляя только финансовый мост, по которому мы могли получать помощь.

Мы вернулись в нашу старую, немного обшарпанную, но родную квартиру. Алиска с радостью забежала в свою маленькую комнатку и сразу же откопала из коробки старого, немножко потрёпанного мишку,