Не своя кровь - Лионель

— Дома.

Это слово значило для неё всё. Не идеальную чистоту, не охраняемую территорию, а знакомые обои, скрипящую паркетную доску и запах моих духов, смешанный с пылью.

Я уволилась из «Ворон Индастриз». Компенсация дала передышку. Я снова вернулась к фрилансу, к нервной, но свободной жизни. Алиска пошла в обычный районный сад. Без репетиторов, без «развивающего досуга» по специальной программе. Просто сад, с шумными детьми, утренниками и пластилиновыми поделками.

Мир будто обрёл потерянные цвета. Я снова могла варить ей кашу по утрам, не сверяясь с меню от диетолога. Читать на ночь сказки, не опасаясь, что это сочтут «не развивающим контентом». Мы могли валяться в выходной в пижамах до обеда и смотреть мультики — просто так, без последующего «разбора полётов».

Но тень оставалась. Она была не в запретах, а в тишине. Звонков не было. Машин с тонированными стёклами у подъезда не появлялось. Но я чувствовала наблюдение. Не грубое, не явное. Словно невидимый барометр, фиксирующий нашу жизнь.

Однажды, через пару месяцев после возвращения, Алиска пришла из сада расстроенная. У них была эстафета, и её команда проиграла.

— Я плохо бежала, мама. Я замедлила систему, — сказала она, уткнувшись носом мне в бок. И я вздрогнула. «Замедлила систему». Его слова. Его метафора. Они въелись в неё, как радиация, и выходили наружу в моменты слабости.

Я обняла её крепко.

— Ты не система, солнышко. Ты — человек. Люди проигрывают, ошибаются, и это нормально. Ты бежала как могла, и это самое главное.

Она всхлипнула:

— А дядя Матвей сказал бы, что надо тренироваться больше, чтобы повысить эффективность.

— А мама говорит, что надо просто обняться, съесть мороженое и всё будет хорошо.

Она подумала и кивнула, прижимаясь ко мне. Но в её взгляде читалась та самая борьба — между холодной, ясной логикой эффективности и тёплым, пугающим своим непостоянством миром чувств.

Следующей меткой стало её здоровье. У Алиски случился небольшой рецидив — сезонная аллергия перетекла в лёгкий бронхоспазм. Я, по привычке, уже тянулась к телефону, чтобы вызвать его педиатра, но остановилась. Вызвала обычную скорую. Нас отвезли в обычную городскую больницу, в общую палату.

И там, среди плачущих детей, усталых мам и вечно спешащих медсестёр, я поймала себя на мысли, что мне… спокойнее. Здесь не было его всевидящего ока. Не было давления идеального результата. Здесь просто лечили.

На следующий день, когда Алиске стало лучше, к нам в палату зашла заведующая отделением.

— Смирнова Анжелика? К вам были… представители частной клиники «Хоффман». Оставили полную историю болезни ребёнка на немецком и русском, со всеми протоколами лечения. И… — она немного смутилась, — передали контакты главного аллерголога института иммунологии, который будет ждать нашего звонка для консультации. Анонимно. Безвозмездно.

Он не приехал. Не позвонил. Он просто убедился, что лучшие специалисты в курсе. Наблюдал. Действовал на расстоянии, как кукловод, невидимыми нитями.

Осенью Алиска пошла в первый класс. Обычную районную школу. На линейке, среди толпы родителей с фотоаппаратами, я увидела его. Вернее, сначала почувствовала ледяной укол между лопаток. Он стоял в стороне, у чёрного служебного внедорожника с тонированными стеклами, в тени ворот. В тёмных очках, в простом, но смертельно дорогом пальто. Он не приближался. Просто смотрел, как Алиска, в новой форме и с бантами, неуверенно держалась за мою руку.

Мое сердце заколотилось. Я инстинктивно притянула дочь к себе, заслоняя её от его взгляда. Но Алиска что-то почувствовала. Она обернулась. И увидела его.

Она не побежала к нему. Не помахала. Она просто смотрела несколько секунд, а потом медленно, очень серьёзно, кивнула. Как равный равному. Как будто подтверждая: «Я здесь. Я делаю что надо».

Он в ответ лишь слегка склонил голову. Потом развернулся, сел в машину, и та бесшумно растворилась в утреннем потоке машин.

— Это был дядя Матвей? — тихо спросила Алиска.

— Да.

— Он пришёл посмотреть, как я иду в школу?

— Похоже на то.

Она помолчала, обдумывая.

— Хорошо, что он не подошёл. Я бы… растерялась. А так… нормально.

«Нормально». Это было её высшей оценкой нового статус-кво. Ему было «нормально» наблюдать из тени. Ей было «нормально» знать, что он где-то есть, но не вмешивается.

Жизнь потекла своим чередом. Лечение продолжалось, деньги исправно приходили на отдельный счёт. Иногда, раз в несколько месяцев, приходили странные «анонимные» посылки: подписка на интерактивный научный журнал для детей, билеты на премьеру детского фильма про космос, редкая книга о динозаврах с пометками на полях — не детскими каракулями, а чётким, знакомым почерком, поясняющим сложные термины. Он не писал писем. Не звонил. Он просто… информировал. Обогащал её мир фактами, оставаясь за его кулисами.

Однажды, зимним вечером, когда мы лепили пельмени и Алиска старательно лепила свой, больше похожий на бегемота, она сказала:

— Знаешь, мама, я думаю, дядя Матвей… он просто не умеет по-другому.

— По-другому — это как?

— Ну… как ты. Говорить «люблю», обниматься. У него внутри… нет инструкции для этого. Только инструкция, как всё проверить, посчитать и сделать лучше. Вот он её и выполняет. Как может.

Меня поразила её проницательность. В свои семь лет она увидела и поняла его больше, чем я за все годы страха и ненависти.

— А тебе его не жалко? — спросила я, сама удивившись своему вопросу. Она нахмурилась, сосредоточенно лепя ухо бегемоту.

— Немножко. Потому что у нас с тобой — весело. А у него… тихо. И много работы. Но… — она посмотрела на меня своими огромными, серьёзными глазами, — он же сам так выбрал, да?

Да. Он выбрал. Отступил. Оставил нас в нашем тёплом, шумном, несовершенном мире. И теперь наблюдал за ним из своего холодного, идеального, безмолвного вакуума. Не как хозяин. Скорее, как учёный, который, наконец, осознал, что его самый ценный эксперимент невозможно проводить в лабораторных условиях. Что ему нужно позволить ему жить своей жизнью, чтобы увидеть, кем он станет.

Иногда, засыпая, я думала: а что, если это и есть его конечная цель? Не обладать. Не контролировать. А просто… знать. Что его кровь, его гены, его наследие — живы. Растут. И, возможно, однажды поймут тот мир логики и порядка, который он пытался ей передать, но уже без страха и боли, а просто как инструмент. Как часть себя.

Мы были свободны. Но свобода эта была зыбкой, купленной ценой его отступления и её детской крови. И я знала, что это не конец истории. Это была длинная пауза. Пауза, в которой он наблюдал. А