Не своя кровь - Лионель

с той же осторожностью, с какой брал хрустальные бокалы. Я провела его в детскую. Он уложил её, поправил одеяло, и на секунду его рука замерла над её спутанными волосами. Потом он быстро вышел.

Мы остались на кухне. Я разливала чай.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что пришел. Ей было важно.

— Она… необычный ребёнок, — произнёс он, глядя в свою чашку. — Говорит то, что думает.

— Да. В отличие от некоторых, — не удержалась я.

Он поднял на меня глаза. Не было привычной холодности. Была усталость.

— Я не умею… вот так, — он сделал неопределённый жест, включающий в себя и спящую дочь, и чай, и всю эту тёплую, неупорядоченную кухонную суматоху. — У меня нет… инструкции.

Это было самое человечное, что я когда-либо слышала от него. Не оправдание, а признание.

— Инструкции и не нужны, — тихо сказала я. — Просто… будь. Когда можешь. Если хочешь.

Он ничего не ответил. Допил чай, встал.

— Мне нужно идти.

Я проводила его к двери. Он надел пиджак, и я снова увидела тот детский отпечаток.

— Матвей, — окликнула я его, уже в дверях. — Заходи ещё. На пироги. Или просто так.

Он обернулся. В свете лампочки в подъезде его лицо казалось резче, но глаза…

— Я подумаю, — сказал он.

И ушёл.

Я прикрыла дверь, прислонилась к ней и выдохнула. Мир не перевернулся. Но что-то в нём сдвинулось. Небольшой, едва заметный сдвиг тектонических плит.

* * *

Машина мчалась по ночному городу к особняку. Матвей сидел на заднем сиденье, но не видел огней за окном. Он видел отпечаток ладони на дорогой шерсти. Чувствовал на руках вес спящего ребёнка. Слышал тихий голос Анжелики: «Просто будь».

Всё это было опасно. Иррационально. Не вписывалось ни в один из его планов.

Особняк встретил его мёртвой, выхолощенной тишиной. Всё было на своих местах: каждая картина, каждый предмет декора. Безупречно и холодно. Он прошёл в свой кабинет, надеясь на привычное успокоение от цифр и отчётов. Но сегодня они казались плоскими, бессмысленными.

Дверь в его личные апартаменты открылась. Ирина стояла на пороге. Она была в шелковом халате, но её поза и взгляд не имели ничего общего с отдыхом.

— Где ты был? — её голос был тихим, ровным и от этого вдвойне опасным.

— Дела, — автоматически ответил он, отворачиваясь к бару, чтобы налить виски.

— Не ври. Твой телефон был отключён два часа. Машина по данным GPS стояла у дома на улице Кирова, 15, квартира 32. Это адрес Анжелики Смирновой.

Он медленно повернулся, держа бокал.

— Ты следишь за мной?

— Я обеспечиваю безопасность активов. В том числе твою, — она сделала шаг вперёд, и её лицо, обычно бесстрастное, исказилось холодной яростью. — Ты обедал с ними? Ужинал? В этой… конуре? После всего, что мы строили? После того, как ты сам установил границы!

— Границы изменились, — сказал он, и собственный голос показался ему чужим.

— Изменились? — она рассмеялась, коротко и ядовито. — Потому что девочка посмотрела на тебя большими глазами? Потому что её мать наконец-то проявила к тебе снисхождение? Ты что, ребёнок, Матвей?

— Это моя дочь, Ирина.

— Дочь? — она выпрямилась. — Биологический материал, за который ты платишь! Мы с тобой договорились! Чистота, порядок, контроль! А ты тащишь в наш дом грязь с их детской площадки! Эмоциональный хаос!

— Хватит, — его голос набрал металла, но в нём не было прежней всесокрушающей силы. Была усталость.

— Нет, не хватит! — она подошла вплотную. — Я не для того всё это терпела. Не для того строила с тобой эту жизнь, чтобы ты сейчас, в середине пути, вдруг решил поиграть в счастливого отца! У тебя есть обязанности! Передо мной! Перед компанией! Перед нашим именем!

— Наше имя, — он отставил бокал, не допив. — Это всего лишь имя. А там… там реальность. Она не идеальна. Она грязная, шумная и совершенно иррациональная. Но она настоящая.

— Настоящая? — Ирина смотрела на него с таким отвращением, как будто он внезапно покрылся плесенью. — Настоящее — это сила, влияние, власть! А не детские качели и подгоревший пирог! Ты сломался. Из-за них. Они сделали тебя слабым.

— Возможно, — тихо сказал он. И в этой тишине прозвучало страшное для неё признание. — Но я, кажется, предпочитаю эту слабость.

Она отступила на шаг, как от прокажённого. Её лицо снова стало ледяной маской, но теперь в глазах бушевала настоящая, неприкрытая ненависть.

— Хорошо. Играй в свою игру. Но знай: твоя «настоящая реальность» останется за порогом этого дома. Никогда. Слышишь? Никогда они не переступят его порог. И если ты думаешь, что можешь привести сюда этот цирк… ты ошибаешься. У меня тоже есть рычаги, Матвей. И я не позволю тебе разрушить всё, что мы создали.

Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Матвей остался один. Сквозь призму дорогого виски в бокале он видел отражение потолочного светильника — холодное, геометрически правильное. Таким был весь его мир до сегодняшнего вечера. Идеальная, стерильная тюрьма.

Он подошёл к окну. Где-то там, в другом конце города, в квартире с ободранными обоями, спала девочка с его кровью. И женщина, которая, кажется, не боялась его слабости.

Он проиграл сегодняшний бой с Ириной. Но впервые за долгие годы он чувствовал, что выиграл нечто большее. Какую-то крошечную, хрупкую возможность быть не тем, кем его создали обстоятельства и он сам. Быть просто человеком. Пусть неумелым. Пусть сбивающимся с шага.

Он больше не хотел просто наблюдать. Он хотел быть частью того шума, той «грязи», той жизни. Даже если цена будет разрушение всего, что он строил до этого. Эта мысль была одновременно ужасающей и освобождающей.

А на пиджаке, брошенном на спинку кресла, по-прежнему четко виднелся маленький, смазанный отпечаток ладони. Как клеймо. Как пропуск в другой мир.

Глава 10

Время, казалось, наконец-то начало работать на нас. Не как безжалостный пресс, а как целитель. Новости приходили, как тихие вестники перемен.

Сначала от врача Арсения пришло письмо: состояние стабилизировалось, острые психопатические эпизоды не повторялись более года, медикаментозная поддержка минимальна. Он просил, если это возможно, разрешения на короткие прогулки за территорию клиники под присмотром. Матвей, получив письмо, не сказал ни слова. Просто вложил его в папку и в конце недели, за ужином в нашей квартире (теперь он заходил регулярно, часто без предупреждения, просто «быть»), сказал:

— Арсений выздоравливает. Хочет увидеть вас. Если вы не против.

Слово «вас» включало и Алиску. Я замерла, ложка остановилась на полпути ко рту. Образ безумного, страдающего человека в тёмной комнате до сих пор иногда снился мне.

— Он… он в