Не своя кровь - Лионель

эту реку. Даже если вода в ней теперь кажется спокойной и тёплой. Потому что на дне всё ещё лежат камни. Камни нашего прошлого. Камни страха. Камни той ночи, после которой я долго не могла смотреть на себя в зеркало.

Он закрыл глаза, как от физической боли.

— Я не могу это забыть, Матвей. Я могу простить. Ради Алисы, ради того, каким ты становишься. Но доверить тебе своё сердце ещё раз? Доверить нашу с ней хрупкое счастье, построенное с таким трудом? Я… боюсь. Я боюсь, что однажды твой холодный расчёт, твоя жажда контроля снова возьмут верх. Что мы снова станем для тебя «проектом», «активом». Что ты, испугавшись этой самой человечности, которую в себе открыл, снова отступишь за свои ледяные стены. И нам будет ещё больнее, чем в первый раз.

Слёзы текли по моим щекам, но я не пыталась их смахнуть.

— Алиса мечтает о семье. Я знаю. И часть меня мечтает об этом же. О том, чтобы мы втроём были по-настоящему вместе. Но другая часть… она изранена. Она помнит цену, которую мы уже заплатили. И она кричит: «Не рискуй! Не отдавай ему всё снова!»

Он стоял, опустив голову, и в его позе читалось полное поражение. Не гнев, не попытка возразить. Глубокая, бездонная скорбь.

— Я понимаю, — прошептал он. — Я не имею права просить большего. Я разрушил доверие. Его нельзя купить или починить, как кран.

— Его можно только заслужить, — тихо сказала я. — Время. Много времени. И не словами, а каждым твоим поступком. Каждым днём, когда ты выбираешь быть с нами не потому, что это «эффективно» или «логично», а просто потому, что ты хочешь. Даже когда трудно. Даже когда страшно.

Он поднял на меня глаза. В них не было привычного льда. Была рана. И принятие.

— Я буду заслуживать. Сколько потребуется. Даже если это займёт всю жизнь. Я не уйду. Я обещаю. Не как договор. Как… клятва.

Он не пытался обнять меня, не пытался что-то доказать. Он просто стоял и смотрел на меня, принимая мой страх как данность, как часть того хаоса, в который он сам когда-то её вверг.

В эту тишину, полную неразрешённой боли и хрупкой надежды, ворвался тоненький голосок с верхнего этажа:

— Ма-ам? Мне страшно одной…

Мы переглянулись. И в этом взгляде было нечто большее, чем все наши слова. Было понимание: пока есть она, эта ниточка, связывающая нас, — не всё потеряно. Пусть мы не вместе. Но мы — рядом. И, возможно, этого достаточно для начала. Для долгого, трудного пути к доверию, который теперь Матей должен был пройти не как завоеватель, а как проситель. А я — научиться не просто прощать, а снова верить. Не в него. В нас. В то, что из этих обломков можно построить не идеальный замок, а просто тёплый, надёжный дом. Где будет место и его неуклюжей заботе, и моим старым страхам, и её детским мечтам. Дом, в двери которого он теперь имел право постучаться. Но войти в него ему предстояло ещё очень нескоро. Шаг за шагом. День за днём. Начиная с этого озера, этой тишины и этой общей, ещё не оформленной боли, которая, возможно, однажды превратится во что-то большее.

Глава 12

Следующая перемена в нашей жизни приехала на розовом чемодане и с сияющей улыбкой до ушей. Алена. Моя сестра, моё спасение, мой живой талисман того, что кошмары когда-нибудь кончаются. После окончания учёбы и нескольких успешных проектов она наконец-то вырвалась в наш город «на разведку» и, конечно, первым делом вломилась к нам.

Алиска, увидев тётю, завизжала от восторга и повисла на ней, как обезьянка. Вечером, накупив полуфабрикатов и сладостей (Алена заявила, что «готовить в гостях — моветон»), мы устроились на кухне. Алиска, наевшись пиццы, заснула прямо на диване под звуки нашего смеха и воспоминаний.

— Ну, рассказывай, — Алена, развалившись на стуле, сделала глоток вина и уставилась на меня. — Не томи. Как оно тут, в эпицентре драмы? Я же по обрывкам только судила. То ты пишешь «всё сложно», то «всё нормально». А «нормально» от тебя звучит пугающе.

Я вздохнула, отодвигая тарелку.

— Сложно объяснить. Всё перевернулось с ног на голову. Только уже не в пропасть, а… на ровное место. Надеюсь.

— Он? Воронов? — её брови поползли к волосам. — Ты с ним… общаешься?

— Больше чем общаемся. Он… часть нашей жизни сейчас.

Я рассказала ей всё. Начиная с его отступления, с наблюдения, с тихих визитов. Про качели. Про ужин здесь, на этой кухне. Про поездки к Арсению и уроки музыки. Про уик-энд у озера и наш тяжёлый разговор на веранде. Говорила долго, сбивчиво, пытаясь объяснить необъяснимое — метаморфозу хищника в… в кого? В неуклюжего, старающегося человека.

Алена слушала, не перебивая, её лицо постепенно теряло выражение шутливого любопытства, становясь серьёзным.

— Подожди, — наконец сказала она. — То есть он сейчас… просто так? Без контрактов, без нянь-телохранителей, без своего цирка с машинами? Он один с ней гуляет?

— Да. Они ходят в планетарий, в музей техники. Иногда просто в парк. Он учит её… не бизнесу. Он учит её думать. Но уже не как машину. Спрашивает, что она чувствует, когда видит звезды или старый паровоз. Он… слушает её.

— С ума сойти, — прошептала Алена. — А с тобой? Как он с тобой?

— Тихо. Осторожно. Как будто боится сломать. Приносит иногда… странные вещи. Не цветы. То книгу старую о звёздах, которую нашёл в букинистическом, потому что я как-то обмолвилась, что в детстве любила. То… ветку сирени в мае, просто так. Молча поставил в воду на кухне и всё. — Я покраснела, осознав, как это звучит.

— Лик, — Алена пристально посмотрела на меня. — Он ухаживает за тобой.

— Нет! — я отмахнулась слишком резко. — Он… он просто пытается быть вежливым. Искупить вину.

— Искупать вину ветками сирени и старыми книгами? Да ладно тебе. Ты сама слышишь? — она покачала головой. — Девочка моя, да ты в него влюбляешься.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нелепые. Я засмеялась, но смех вышел нервным.

— Влюбляюсь? В Матвея Воронова? Ты сбрендила! После всего, что он сделал? Это же… абсурд!

— Абсурд — это то, что ты сейчас рассказывала, — парировала Алена. — Абсурд, что этот ледяной глыбище качается на качелях, чинит твои краны и слушает детские рассуждения о хомяках. Но ты же рассказывала. И глаза у тебя горят, когда ты говоришь о том, как он смотрел на Алиску, когда она спала. И голос становится тише, когда