Тройняшки - Ада Нэрис

Она взяла чашу с маслом и вылила ему на грудь. Жидкость растеклась горячими, липкими ручейками. Она стала втирать его в его кожу своими длинными, сильными пальцами, ее прикосновения были гипнотическими, завораживающими. Он лежал с закрытыми глазами, полностью отдаваясь ощущениям. Боль и наслаждение смешались воедино, превратившись в нечто третье, невыразимое и пугающее.

Она опустилась на него, и ее холодное лоно приняло его в себя. Но на этот раз это не было битвой. Это было жертвоприношением. Она двигалась медленно, ритмично, ее глаза были закрыты, лицо выражало предельную концентрацию. Она что-то напевала, и ее голос вибрировал, отзываясь в каждой клетке его тела.

Он чувствовал, как по его жилам разливается не тепло, а странная, тяжелая нега, сковывающая волю. Его желание было не острым и жадным, как с Селиной, а глубоким, всепоглощающим, как сон. Он смотрел на ее лицо, освещенное свечами, на ее полуоткрытые губы, на длинные ресницы, лежащие на щеках, и чувствовал, как его воля тает, как воск от этих свечей.

Она управляла им абсолютно. Заставляла его меняться местами, ложиться, вставать на колени. Ее тело было гибким и сильным, ее объятия — железными. Она использовала его как инструмент, как часть своего таинства, и он покорно повиновался, теряя связь с реальностью, погружаясь в мистический транс, куда она его увлекала.

Время потеряло смысл. Они могли заниматься любовью минуты или часы — он не знал. Он лишь чувствовал, как с каждым ее движением, с каждым ее вздохом какая-то часть его свободы, его самого, навсегда переходит к ней. Он отдавал ей все — свои страхи, свои сомнения, свою волю. И взамен получал тяжелое, одурманивающее чувство покоя и принадлежности.

Когда кульминация наступила, она была не взрывной, а глубокой и всесокрушающей, как обвал в глубине пещеры. Он не закричал, а издал тихий, прерывистый стон, и его тело будто провалилось сквозь землю. Она же, наоборот, выгнулась над ним, и из ее груди вырвался низкий, протяжный звук, похожий на заклинание. Ее глаза широко открылись, и в них бушевали фиалковые молнии.

Она рухнула на него, и они лежали так неподвижно, слившись в одно целое, их сердца бились в унисон, медленно и тяжело.

Он не помнил, когда уснул. Его сон был черным и бездонным, как космос, без снов, без мыслей.

Утро застало его одного в комнате. Свечи догорели, оставив после себя наплывы воска и слабый запах гари. Солнечный свет бесстыдно лез в окно, освещая беспорядок в комнате.

Лео сел на кровати, чувствуя себя разбитым и опустошенным. Голова гудела, тело ныло, как после тяжелой болезни. Он посмотрел на себя в зеркало на стене и замер.

Посреди его груди, прямо над сердцем, был нарисован сложный символ. Он был выполнен чем-то темным, почти черным, и слегка поблескивал на свету. Знак был похож на стилизованный цветок с острыми, закрученными лепестками, переплетенными с какими-то рунами.

Он попытался стереть его рукой, но символ не смазался. Он казался вписанным в саму кожу.

И тогда он почувствовал это. Тяжелую, физическую зависимость. Тоску. Как будто у него отняли часть легкого, и теперь он не мог дышать полной грудью. Как будто его сердце билось не в его груди, а где-то далеко, и он чувствовал каждый его удар как боль разлуки.

Ему нужно было ее увидеть. Услышать ее голос. Почувствовать ее прикосновение. Без этого мир терял краски, воздух становился безвкусным, жизнь — бессмысленной.

Он схватил телефон дрожащими руками. Он должен был позвонить ей. Он должен был услышать ее. Он...

Он остановился, увидев свое отражение в черном экране телефона — испуганное, заложника, с темной меткой на груди.

С глухим стоном он отшвырнул телефон и закрыл лицо руками. Но даже сквозь ладони он видел этот символ. Даже с закрытыми глазами чувствовал эту тоску.

Она сказала, что укрепит их связь. Она не солгала.

Он был ее. Теперь и навсегда. И самая ужасная часть заключалась в том, что часть его, та самая, что тосковала по ней, уже не желала ничего другого.

Глава 9

Зависимость была физической, как голод или жажда. Она гнала его по улицам, сжимая горло ледяной рукой. Он должен был видеть ее. Должен был. Мысль о Виолетте жгла его изнутри, заставляя сердце биться в бешеном, тревожном ритме. Его ноги сами понесли его в ту часть города, где среди старых особняков стоял тот самый, с вывеской «Ларец Сириуса».

Он уже почти добежал до поворота, как вдруг из-за угла послышались приглушенные, но яростные голоса. Женские голоса. Один — низкий, бархатный, с металлическими нотками. Другой —тихий, дрожащий от сдерживаемых слез и гнева. Лео замер, прижавшись к шершавой стене дома.

—... не имеешь права! — это был голос Амелии, но таким он ее еще не слышал. В нем не было и тени привычной мягкости, только боль и неприкрытая ярость.

— Я имею право на все, что считаю нужным, — ответил спокойный, ледяной голос Виолетты. — Он был запутан, несчастен. Я дала ему то, в чем он нуждался. Покой. Принадлежность.

— Ты приковала его к себе, как собаку! Я видела метку! Ты воспользовалась его слабостью, его смятением! Это не помощь, это... это насилие!

Лео рискнул выглянуть из-за угла. Они стояли в узком переулке, зажатом между высокими стенами. Виолетта, как всегда, в своем темном платье, казалась воплощением непоколебимого спокойствия. Амелия же, в своем светло-розовом пальто, выглядела хрупкой тростинкой, готовой сломаться под порывом ветра, но почему-то не ломающейся. Ее лицо было бледным, а кулаки сжаты.

— Он принял это добровольно, — возразила Виолетта. — Его душа жаждала порядка. Я принесла порядок.

— Его душа жаждала любви! А не рабства! — голос Амелии сорвался на крик. — Ты всегда так! Ты видишь что-то красивое, чистое, и тебе сразу надо это запачкать, сломать, положить к себе в коллекцию! Он не кристалл, Виолетта! Он человек!

Виолетта сделала шаг вперед, и Амелия инстинктивно отпрянула.

— А ты что предлагаешь? — ядовито спросила старшая сестра. — Свою сладкую, слезливую любовь? Свои робкие поцелуи и чтение стишков? Ты думаешь, этого достаточно? Он не ребенок, Амелия. В нем горит огонь. Огонь, который ты никогда не сможешь ни разжечь, ни удержать. Только я могу его контролировать.

— Я не