Тройняшки - Ада Нэрис

Виолетта рассмеялась — коротко, сухо, без единой нотки веселья.

— Наивная дурочка. Свобода и счастье несовместимы. Особенно для таких, как он. Особенно для таких, как мы. Тебе пора бы это уже понять.

Она повернулась, чтобы уйти, ее бархатная юбка плавно колыхнулась.

— И не пытайся мешать мне снова. Ты не знаешь, во что играешь.

Амелия стояла неподвижно, глядя ей вслед. Потом ее плечи затряслись, она обхватила себя руками и, не в силах сдержаться, разрыдалась — тихо, безнадежно, по-детски.

Лео наблюдал за этой сценой, и каждая фраза впивалась в него, как нож. «Приковала, как собаку». «Метка». «Его душа жаждала порядка». Он чувствовал себя подглядывающим за собственной казнью. И самое ужасное было то, что часть его — та самая, что тосковала по Виолетте, — злобно радовалась ее словам. Да, он нуждался в порядке. В ее порядке. В ее силе.

Но другая часть, та, что помнила парк и ее стихи, смотрела на плачущую Амелию и сжималась от боли.

Когда Виолетта скрылась из виду, а Амелия, всхлипывая, бросилась бежать в противоположную сторону, Лео не побежал за старшей сестрой, как того требовала его зависимость. Он пошел за младшей.

Он не догнал ее, но знал, куда она может пойти. Он помнил, как однажды она упоминала тихую оранжерею в старом городском парке, куда любила приходить, чтобы побыть одной.

Он нашел ее там. Она сидела на каменной скамейке, затерявшись среди огромных, причудливых тропических растений. Воздух был теплым, влажным и густым от запаха земли, зелени и цветов. Солнечный свет, преломленный через стеклянные потолок и стены, заливал все вокруг мягким, рассеянным светом. Она сидела, поджав ноги, и тихо плакала, уткнувшись лицом в колени. Ее розовое пальто было сброшено на скамейку, а тонкие плечики вздрагивали от беззвучных рыданий.

Лео медленно подошел, его шаги заглушались мягкой землей под ногами.

— Амелия? — тихо позвал он.

Она вздрогнула и резко подняла голову. Ее глаза были красными, заплаканными, полными такого отчаяния, что у него сжалось сердце.

— Лео? Нет... уходи, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты видел меня такой.

— Я уже видел, — тихо сказал он, садясь рядом с ней, но не касаясь ее. — Я слышал ваш разговор.

Она смотрела на него с ужасом, а потом снова закрыла лицо руками.

— О, Боже... Прости меня. Прости нас всех. Мы сошли с ума. Мы разрушаем тебя.

— Это я должен просить прощения, — он осторожно положил руку на ее спину. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Я... я не могу совладать с собой. С тем, что происходит. Я чувствую себя марионеткой.

— Это она, — прошептала она сквозь пальцы. — Ее метка. Она... она привязывает к себе. Это древняя магия, очень темная. Она высасывает твою волю, твою силу, и оставляет только... потребность в ней.

Лео молча расстегнул несколько пуговиц своей рубашки и отодвинул ткань, обнажив символ на груди. Амелия ахнула, ее глаза наполнились новыми слезами. Она потянулась к нему дрожащими пальцами, но не коснулась кожи, будто боялась обжечься.

— Бедный мой... — ее голос сорвался. — Я так боялась этого.

— Что мне делать, Амелия? — спросил он, и в его голосе прозвучала настоящая, детская беспомощность. — Я не хочу быть ее рабом. Но я чувствую... я чувствую, что не могу без нее. Это как ломка.

Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде вдруг появилась сталь, которую он видел во время ссоры с сестрой.

— Бороться. Бороться, Лео. Вспомни, кто ты. Вспомни тебя. Того, кто был до нас. Ты сильнее, чем она хочет тебя заставить думать. Твоя воля... твоя душа... они принадлежат тебе.

Ее слова звучали как заклинание. Они не снимали тоски, но зажигали где-то глубоко внутри маленький, слабый огонек надежды.

Он потянулся к ней и притянул ее к себе. Она не сопротивлялась, а обвила его руками и прижалась к его груди, к той самой метке, будто пытаясь защитить ее от темного влияния. Они сидели так молча, и только ее тихие всхлипывания нарушали тишину оранжереи.

Потом она подняла к нему лицо. Его губы сами собой нашли ее глаза, вытирая слезы с ее ресниц. Потом ее щеки, ее лоб. Его поцелуи были нежными, исцеляющими, полными благодарности и той самой силы, о которой она говорила.

— Я не хочу терять тебя, — прошептал он ей в губы. — Ты — единственное, что напоминает мне о чем-то настоящем.

— Я здесь, — ответила она. — Я с тобой. Всегда.

Их поцелуй был не таким, как прежде. В нем не было робости их первого свидания и отчаяния их встречи в парке. В нем была решимость. Тихое, спокойное обещание бороться. Он был медленным, глубоким, исследующим. Он словно заново узнавал ее, вспоминал вкус ее губ, запах ее кожи — чистый, цветочный, противостоящий тяжелому, дурманящему аромату Виолетты.

Он осторожно уложил ее на мягкий мох у подножия огромного древовидного папоротника. Солнечный свет пробивался сквозь листву, окрашивая ее кожу в золотистые тона. Он раздевал ее медленно, с благоговением, целуя каждый освобожденный сантиметр кожи. Его прикосновения были нежными, почти врачебными — он будто проверял, исцеляет ли ее близость его собственную рану.

Она отвечала ему с той же нежностью, ее руки скользили по его спине, избегая метки на груди, но даря тепло всему остальному телу. Когда они оказались полностью обнаженными, он не набросился на нее. Он просто лежал рядом, обняв ее, чувствуя, как бьется ее сердце, как поднимается и опускается ее грудь.

Их близость была медленной, почти ленивой, полной тихого внимания друг к другу. Он входил в нее осторожно, боясь причинить боль, и она приняла его с тихим, счастливым вздохом. Они не спешили. Они двигались в унисон, их ритм был плавным, как течение глубокой реки. Он смотрел в ее розовые глаза, и в них не было ни тени темноты, только чистая, бездонная любовь и сострадание.

Это не было животной страстью Селины и не мистическим трансом Виолетты. Это было что-то другое. Глубокое, исцеляющее соединение душ. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое движение будто говорило: «Я вижу тебя. Я принимаю тебя. Я здесь».

Он ласкал ее грудь, ее бедра, ее лицо, и она отвечала ему тем же, ее прикосновения смывали с него остатки липкого страха и зависимости. В ее