Тройняшки - Ада Нэрис

— Потому что я хочу, чтобы ты меня запомнил. Не какой-то там девчонкой с пляжа или из спортзала. А королевой. Королевой всего этого — она широко взмахнула рукой, очерчивая горизонт. — И чтобы ты всегда помнил, что ты был с королевой. На вершине мира.

Она отступила назад, к парапету, и снова взобралась на него. Ветер трепал ее короткие волосы и полы ее платья.

— Подойди ко мне, — скомандовала она.

Он подошел. Она взяла его за руки и поставила перед собой, так что его бедра уперлись в край парапета. Позади него была пустота в пятьсот метров. Городской шум доносился снизу как отдаленный, непрерывный гул.

— Боишься? — спросила она, прижимаясь лбом к его лбу.

— Да, — честно признался он.

— Хорошо, — прошептала она. — Страх — это жизнь. Без него все — просто существование.

И она поцеловала его. Ее поцелуй был горьким от виски и сладким от чего-то своего, неизменного. В нем была вся ее ярость, вся ее боль, вся ее тоска. Она целовала его так, будто хотела выпить из него всю жизнь, все воспоминания, все чувства.

Ее руки развязали его пояс, расстегнули ширинку. Его тело отзывалось на ее прикосновения с привычной готовностью, даже здесь, на краю гибели. Адреналин зашкаливал, смешиваясь с возбуждением, создавая гремучую, опьяняющую смесь.

— Хочешь почувствовать настоящее головокружение? — прошептала она ему в губы, ее пальцы ловко освобождали его от одежды.

Он не успел ответить. Она резко развернула его, спиной к пропасти, и притянула к себе. Он почувствовал холод камня под ладонями и бездну у себя за спиной. Его сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках.

Она опустилась перед ним на колени, ее голубое платье разметалось по грязному бетону крыши как крылья. Ее рот был горячим и безжалостным. Она не дразнила его, как на пляже. Она действовала быстро, яростно, отчаянно, словно боялась, что времени совсем нет. И он, стоя на краю, смотря в черное небо и чувствуя головокружительную пустоту за спиной, отдавался ей, кричал в ночь от ужаса и наслаждения.

Потом она поднялась, прижалась к нему спиной и, обхватив его руками за шею, приподнялась на цыпочках.

— Держи меня, — бросила она через плечо, и в ее голосе не было и тени страха. — И не отпускай.

Он вцепился в ее бедра, чувствуя, как тонкая ткань платья скользит под его пальцами. Она сама направила его в себя, и они оба застонали — он от невероятного ощущения полета и опасности, она — от боли и восторга.

Она начала двигаться, и это было самым безумным, самым эксцентричным, самым опасным сексом в его жизни. Они были двумя безумцами, танцующими на краю бездны. Каждое движение, каждый толчок отзывался эхом в пустоте за его спиной. Он держал ее изо всех сил, боясь сделать лишнее движение, боясь пошевелиться, но ее дикий, неистовый ритм заставлял его отвечать ей с той же яростью.

Она кричала. Кричала его имя, кричала что-то нечленораздельное, кричала на весь город, на все огни, на всю ночь. Ее голос сливался с воем ветра, и казалось, что его действительно слышно внизу, что люди поднимают головы и смотрят наверх, на два силуэта, слившихся в безумном экстазе на фоне ночного неба.

Он не знал, сколько это длилось. Время сжалось в точку, состоящую из страха, наслаждения, воя ветра и ее криков. Он чувствовал, как сходит с ума, как граница между жизнью и смертью, между болью и удовольствием стирается, оставляя только чистое, животное ощущение бытия.

Когда кульминация настигла их, она была сокрушительной. Его тело содрогнулось в судорогах, он закричал, впиваясь пальцами в ее плоть, чувствуя, как она тоже бьется в конвульсиях у него на руках. Ее крик был самым громким, пронзительным, после которого наступила оглушительная тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием.

Они медленно опустились на бетон, сползли с парапета на безопасную территорию крыши, и лежали там, раскинувшись, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди.

Прошло несколько минут. Селина первая поднялась. Она поправила платье, провела рукой по волосам. Ее движения были резкими, отточенными. Она не смотрела на него.

— Ну вот и все, — сказала она, и ее голос был глухим, безжизненным. — Игра окончена.

Она подошла к парапету, посмотрела на город, потом обернулась к нему. В свете неона ее лицо было бледным и уставшим, но на губах играла ее старая, дерзкая ухмылка.

— Запомни это, программист. Запомни меня такой. Королевой твоих самых безумных грез. — Она сделала паузу и посмотрела на него прямо. — Я всегда буду твоим самым ярким воспоминанием. Самым острым. Самым жгучим. Когда ты будешь с ней, в своей тихой, безопасной жизни, ты будешь вспоминать этот момент. И тебе будет казаться, что все остальное — просто бледная тень.

Она повернулась и пошла к выходу с крыши. Ее шаги были твердыми и уверенными. Она не оглядывалась.

— Селина! — крикнул он ей вслед, поднимаясь на ноги.

Она остановилась у двери, положила руку на ручку, но не обернулась.

— Что?

Он хотел что-то сказать. Попросить ее остаться. Сказать, что он не выбирал. Что он не знает, чего хочет. Но слова застряли в горле. Они были бы ложью.

— Ничего, — прошептал он.

Она кивнула, как будто ожидала именно этого.

— Правильный ответ.

Она открыла дверь и скрылась в черном проеме лестничной клетки. Дверь захлопнулась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

Лео остался один. На высоте. На холодной, продуваемой всеми ветрами крыше. Перед ним простирался весь город — огромный, яркий, равнодушный. А в ушах все еще стоял эхо ее крика и ее последние слова.

Он подошел к парапету, ухватился за холодный бетон и смотрел вниз, на бесконечные огни. Он искал внизу точку — голубое пятно ее платья, звук мотоцикла. Но ничего не было. Только город. Только жизнь, которая будет продолжаться без него. И без нее.

Он понял, что она была права. Она ушла, чтобы стать воспоминанием. Самым ярким. Самым острым. Самым болезненным. И он знал, что это воспоминание будет преследовать его всегда. Даже счастливого. Особенно счастливого.

Ветер крепчал, завывая в антеннах и вентиляционных шахтах. Лео повернулся спиной к городу и медленно пошел к выходу. Его ноги были ватными, внутри — пустота.

Он спустился вниз, вышел на