Сердце и надежда - Александра Бэнкс

хочешь, в моём возрасте. Но я правда не знаю. По крайней мере, я знаю, чего не хочу — закончить, как мой старик. Привязанный к земле и скоту. Это мечта Хаддо, не моя.

— Надо тебе прочитать вслух, братишка? — усмехается Мак.

— Отвали.

— Это только начало, сынок. Это не вся жизнь, но хороший старт. Основа, с которой можно строить, — говорит мама. Я бросаю на неё взгляд. На её лице — тёплая, спокойная улыбка. Папа сидит, скрестив руки, сверлит меня взглядом, будто думает, что это ускорит процесс.

В памяти всплывает взгляд Руби, когда она работает. Её решимость, сосредоточенность. Я тоже хочу этого — чего-то, во что можно вцепиться зубами. Беру ручку и ставлю подпись.

Готово.

Желудок скручивает.

Мак берёт ручку из моей руки, подписывает бумаги на ранчо, которое находится в десяти километрах от моего. Хоть он будет рядом. Когда всё подписано и оформлено, мы едем на моё новое ранчо. Я за рулём, Мак садится рядом, и, как только я включаю зажигание, из колонок орёт Nickelback.

На секунду мне кажется, что, может быть, я справлюсь.

В конце концов, мне достаётся лучший старт, о котором деревенский парень вообще может мечтать. Я знаю, у Гарри всегда есть план. Но не могу отделаться от чувства, что я — просто фигурка в его шахматной игре. Он блестящий бизнесмен и читает людей как открытую книгу. Хотел бы я иногда не быть частью его схем.

Я выворачиваю на грунтовку, направляясь на север, руки сжаты на руле до побелевших костяшек.

Мак убавляет музыку.

— Что тебя гложет, брат?

— Ничего, — отвечаю слишком быстро.

— Ага. Конечно. Давай, выкладывай, пехотинец.

Я встречаю его взгляд. Коротко остриженные тёмные волосы, те же синие глаза, как у Хадсона. Сканируют меня насквозь. Не смотри так внимательно, Мак. А то узнаешь всё, что я никому не показываю. Как, например, то, что в большинстве дней я понятия не имею, кто я такой, и это вызывает такую тревогу, что мне приходится буквально заставлять себя вылезать из комнаты. Что я заливаю эту пустоту алкоголем и затыкаю её случайными женщинами.

Великий Рид Роулинс.

Показушный ковбой.

Лузер.

А мои родители передают мне недвижимость на миллионы долларов — этому жалкому сыну, который даже не знает, кто он есть.

— Рид!

Я врезаю по тормозам, мотая головой, пытаясь сосредоточиться на том, что летит на нас прямо по курсу. Мак хватается за панель. Нет — это мы несёмся слишком быстро. Машина замирает в миллиметрах от бампера отцовского пикапа. Его серебристый трак стоит у перекрёстка на гравийной дороге.

Срань господня.

— Дай руль. Ты явно не в порядке.

Мак не ждёт. Перелезает через сиденье, я вылезаю и обхожу машину сзади, руки вцеплены в волосы, я тяну и дёргаю их, пока внутри всё не орёт и не колотится.

— Хочешь поговорить? — спрашивает Мак, включая передачу и следуя за отцом.

— Нет.

— Это из-за Руби?

Хотел бы я.

— Нет.

— Господи, Рид. Ну хоть что-то скажи, зацепку дай.

— Оставь, Мак.

Я утыкаюсь взглядом в окно, игнорируя, как Мак сверлит меня глазами. Он, наконец, возвращает внимание к дороге, и мы довольно быстро добираемся до ранчо. По крайней мере, наши участки рядом.

Мама выскакивает из машины раньше папы. Она кружится на месте, раскинув руки, на лице восторг. Это ранчо поменьше нашего, но всё равно внушает уважение: два больших амбара, жилой дом и ещё одно небольшое строение, вроде гостевого коттеджа. За домом — ручей, метров в ста. Коровники раскинулись на склоне холма южнее, а за ближайшим амбаром — конюшни.

Да, теперь это по-настоящему.

В горле поднимается ком. Я чувствую, как подступает тошнота, но не успеваю даже открыть рот — мама обнимает меня за плечи.

— Ну как тебе?

— Ага, эпично, мам, — выдавливаю с натянутой улыбкой.

Она на секунду прижимает голову к моему плечу, а я изо всех сил стараюсь не сорваться.

— Я покажу тебе дом, а папа поможет Хадсону и Адди, — говорит она.

Въезжает пикап Хадсона с прицепом. Адди в кабине, улыбается мне и машет рукой. Я машу в ответ, а мама уже тянет меня ко входу.

Крыльцо опоясывает переднюю и боковую часть дома. Слева от двери — белые качели.

— Так, сейчас тут всё ещё требует ремонта. Особенно кухня — совсем устарела. Но остальное — в порядке. Немного женской руки не помешало бы, — говорит мама, открывая дверь.

Мы входим внутрь, и за нами Мак, догоняя нас. Спереди что-то вроде прихожей, переходящей в гостиную с камином. Уже неплохо. Кухня — бледное дерево с тёмно-синей столешницей. Маленький обеденный стол стоит у окна, между ним и кухонной стойкой. Уютно.

— А где спальня и остальное?

Мама чуть ли не вприпрыжку идёт по коридору, указывая на лестницу наверх. Дом снаружи не казался двухэтажным. Поднимаемся по скрипучим ступенькам. Наверху — три двери.

— Гостевая — вот, — говорит мама, открывая первую. Белая комната, кровать с кованым изголовьем, пол — деревянный. Вторая — ванная. Чисто, просто, аккуратно.

Перед третьей она на секунду замирает.

— Что там?

— Это твоя спальня.

Она открывает дверь и отходит в сторону. Я вхожу. Огромная деревянная кровать стоит у стены слева, справа — камин. Огромное эркерное окно выходит на юг, на поля. Я подхожу ближе, проводя рукой по затылку. Внизу вижу, как Хадсон ведёт Магнита к амбару, а за ним — Адди с Чарли.

— Ну как, нравится? — спрашивает мама.

Я оборачиваюсь. Она стоит с руками, сжатыми у груди. В глазах — ожидание и любовь.

Я подхожу ближе и обнимаю её крепко.

Вот и весь настрой, что был мне нужен.

— Обожаю, мам. Спасибо.

— Твой брат уже перегнал твоих лошадей. А у папы есть сюрприз — в амбаре.

Я усмехаюсь и веду её вниз. Мак тем временем загружает дрова в камин, рядом — кованая стойка с запасом.

— Ну всё, теперь ты готов, бро.

— Спасибо, мужик.

— Я только пиво за это попрошу.

— Парни, выходите, — зовёт мама с крыльца.

Мы выходим во двор, окружённый деревьями. Адди стоит рядом с Хадсоном, Чарли между ними.

— Привет, Адди.

Она чмокает меня в щеку.

Хадсон кивает в сторону амбара у конюшни:

— Магнит в стойле вместе с двумя другими. Упряжь убрана. Осталось только найти отца — он хочет показать тебе пастбища. А, и кое-что ещё — в амбаре.

Мы направляемся туда, и когда все остаются снаружи, я захожу один, с тугим комком в животе. Папа стоит у трактора. Совершенно нового, ярко-красного трактора.

— Ни хрена себе, Гарри!