Сердце и надежда - Александра Бэнкс

class="p1">Я смеюсь, хоть и натянуто. Но он прав. Это не пойдёт нам на пользу. Я плюхаюсь на кровать, бросаю сумку на пол и падаю на спину с усталым вздохом. Что-то упирается в живот, и я приподнимаюсь. Его кепка падает мне на колени.

— Ты купил кепку Yankees? Ради этой недели?

— Лоусон прислал. Сказал, что мне пригодится.

Он подаётся вперёд, локти на коленях, ладонь под подбородком. Зелёные глаза в упор разглядывают меня. Я верчу кепку в руках, провожу розовым ногтем по вышивке. Рид шевелится на диване. Я закусываю губу и протягиваю ему кепку.

Когда он берёт её из моих пальцев, они едва касаются — и по моему телу проносится ток. Молния. Сила этого прикосновения просто сумасшедшая. Я прочищаю горло и решаю, что пора переодеться в джинсы и футболку.

Никакой нужды торчать в этих мятых деловых брюках. Я скидываю чёрные туфли, снимаю пиджак и вешаю его на спинку стула у мини-бара, холодильника и телевизора.

Рид наблюдает, как я хожу по комнате, распаковываюсь.

— Хочешь половину шкафа? — спрашиваю я, доставая вешалки из большого чемодана.

— Конечно, как скажешь.

Он будто в трансе. Когда его кадык дёргается в резком глотке, я прячусь лицом в шкаф и начинаю развешивать одежду максимально медленно. Если я сейчас обернусь, то, скорее всего, окажусь у него на коленях. Он почти всегда шутит, но его близость выбивает меня из колеи.

А у меня есть правила. Которым я собираюсь следовать.

Никаких свиданий.

Никаких отвлекающих факторов. Ни в городе, ни здесь.

Никаких. Точка.

— Хочешь в душ после дороги? Я могу прогуляться по улице, если тебе нужно, — предлагает Рид.

Его слова звучат как пощёчина. Ну да, это было бы разумно. Когда диван скрипит и дверь захлопывается, я зажмуриваюсь.

Мне надо сосредоточиться на работе.

На том, зачем я здесь.

Не на Риде.

И уж точно не на том, как всё моё тело реагирует на его присутствие в комнате.

Но когда я заканчиваю распаковку и иду в ванную, чтобы смыть с себя четыре дня дорожной пыли и усталости, стоя под струями горячей воды, в моей голове только одно имя:

Рид, мать его, Роулинс.

Правила, Руби. Помни про свои правила.

Во имя всего святого.

Правила.

Wi-Fi в гостинице работает из рук вон плохо. Я поднимаю телефон вверх, будто от этого интернет вдруг станет стабильнее. Нет, не помогает. Сижу снаружи, в кафе при ресторане гостиницы, набираю ещё одно письмо, перепроверяю поставщиков к завтрашнему вечеру и пересчитываю заказы, чтобы убедиться, что я ничего не упустила.

Вокруг снуют люди, звенит посуда, в воздухе стоит запах кофе — даже в это позднее время он даёт утешение. Когда кто-то опускается на стул напротив, я поднимаю взгляд от цифр и переполненного входящего — зелёные глаза.

— Ты когда-нибудь отдыхаешь? — протягивает Рид своим ленивым тоном.

— Некоторым из нас надо держать всё под контролем, Роулинс, — отвечаю, снова утыкаясь в экран и печатая ответ на запрос от одного из гостей. Пальцы летят по клавиатуре.

— Ты вообще умеешь делать перерыв, Рубс?

Я резко поднимаю глаза. Лицо Рида хмурое, руки скрещены на груди. Я откидываюсь в плетёный стул и выдыхаю.

— Мне нужно, чтобы всё шло по плану. Это моя работа.

— Да, но ты только что четыре дня ехала, чтобы вернуться, и не виделась с мужем целую вечность. Нельзя вот так бросать мужчину, детка.

Официантка, которая заодно дежурит на ресепшене по вечерам, проходит мимо с подносом грязной посуды. Она улыбается мне, потом переводит взгляд на Рида, прежде чем скрыться внутри.

Молодец, Роулинс.

— Ладно. Думаю, я могу позволить себе остаток дня отдохнуть. Всё вроде бы в порядке. Я уже в третий раз всё перепроверяю.

— Отлично. Тогда валим отсюда.

Он встаёт со стула и помогает мне собрать вещи. Прям как настоящий муж. Когда он вешает себе на плечо мою сумку и протягивает руку, я уставилась на неё. Мы ведь не обсуждали публичную демонстрацию привязанности и то, что будем изображать.

— Всё нормально. Просто пойдём прогуляемся, — говорит он спокойно.

Я вкладываю ладонь в его. Тёплая, крепкая — словно там и должна быть. Когда он большим пальцем проводит по тыльной стороне моей руки и чуть притягивает к себе, я заставляю себя смотреть куда угодно, только не на него. Эта близость, его лёгкость… всё это слишком непривычно.

Как будто ему действительно нравится проводить со мной время. Не ради выгоды. Не ради денег. Не ради секса.

В отличие от всех тех, кто был до него.

— Ты бы сняла эти туфли. Бродить по Грейт Фолсу в них — прямая дорога в травматологию. Абсолютно непрактичные, Рубс.

— Мне они нравятся.

— Я не говорил, что они мне не нравятся на тебе. Но куда мы идём в них не пройти.

— Ладно. Пошли наверх переоденусь. Ты меня каждый раз удивляешь, Ридси.

— В этом моя работа, красавица.

Вот чёрт.

Я едва сдерживаю дыхание, когда мы доходим до лифта. Несмотря на все мои правила и то, что это временный фальшивый брак, бабочки в животе — самые настоящие. Реакция моего тела на него… слишком настоящая.

Когда лифт звенит, и мы возвращаемся в наш номер, я чуть замедляю шаг, не отрывая взгляда от его идеальной задницы в этих Levi's. Дверь пикает, и мы заходим. Я достаю из сумки кроссовки и надеваю их. Рид берёт в руки одну из чёрных шпилек, проводит пальцем по узкому каблуку, как будто это бокал вина.

— Не думаю, что они тебе подойдут, — бросаю я.

Он поднимает на меня взгляд. Тёмный, пристальный, пронизывающий. По телу расползается тепло. Что, чёрт побери, у него на уме?

Я отвожу глаза, прячу телефон в задний карман джинсов.

— Ты готов?

Он опускает туфлю на кровать, проводит рукой по волосам, сгребает их назад, подхватывает кепку и надевает её.

— Готов.

Мы идём в тишине до самой стойки регистрации. Рид заказывает свой грузовик. Мэри Сью обменивается с ним парой фраз. Он рассказывает о своей «долгой дороге», будто ехал не два часа от ранчо, а с другого конца штата.

Он очаровывает старушку парой комплиментов про Грейт Фолс и её великолепный отель. А потом его чёрный грузовик выкатывает на подъездную дорожку.

— Спасибо, дорогая, — кивает Рид Мэри Сью, и мы выходим.

— Дорогая? — фыркаю я, залезая в кабину, пока он держит дверь.

— Ревнуешь, Руби?

— Ха. Тебе бы этого хотелось, Ридси.

Он захлопывает дверь, и, пока обходит капот, его лицо будто сглаживается