Пленница Его величества - Анастасия Миллюр

Я заглянула в зеркало, на своё отражение, и смех замер на губах.

Женщина на той стороне была пугающе красива. Гладкая кожа, полные губы, скулы, вырезанные напряжением. Чёрные волосы ниспадали, как тень. Она была великолепна и опасна. Такая, с которой нельзя играть — если хочешь выжить.

В золоте и прозрачной ткани я выглядела как наложница. Но ошейник оставался. Он был здесь, и он не позволял забыть, что я — вещь. Пока что.

Я провела по нему пальцами — медленно, почти лениво, и вздрогнула. Внизу живота разлилось странное тепло. Оно было не телесным, а глубже — как дрожь, рождающаяся не в теле, а в идее. Мысль о том, что где-то там хозяин наблюдает за своей «непокорной игрушкой», будоражила больше, чем мне хотелось бы признать.

Злила.

И несла в себе опасное предвкушение.

Я ненавидела это ощущение. И в то же время — почти искала его.

В тишине комнаты раздался глухой стук. Один раз. Второй. Дверь открылась.

— Время пришло, госпожа. Он ждёт.

Я встала медленно. Не хотела выдать покатившей по телу дрожи.

Мои босые ступни почти не издали звука, когда я вышла из комнаты, оставив за спиной терпкие запахи сандала и вина. Стража уже ждала. Ни одного взгляда в мою сторону, ни единого слова.

Я не знала, зачем он велел меня привезти. Наказание? Допрос? Или новая форма власти — та, в которой ты прикасаешься и уже не спрашиваешь?

Мы углублялись во дворец, и с каждым шагом роскошь становилась тише, изысканнее. Стены перестали блистать — стали бархатными, тёмными, приглушёнными. Вместо дневного света — мягкое пламя светильников, отражающееся в золоте и лакированном дереве. Здесь всё было обволакивающе интимным, как дыхание перед поцелуем.

Запахи тоже менялись: смолистые пряности, кожа, благовония, что тлели где-то невидимо. Пространство становилось живым — будто сам дворец, и особенно эта его часть, готовился к чему-то.

Наконец, мы остановились у высокой двери из тёмного дерева. Один из стражников постучал коротко, другой распахнул створку, отступая в сторону.

Сначала мне показалось, что он не здесь.

Комната была пуста. Просторная, но не вычурная — с пологами на стенах, тяжелыми портьерами, мягким ковром, камином, в котором тлели угли. Воздух был тёплый и сухой, пах чуть терпко — вином, корицей и чем-то, что невозможно было назвать, но можно было почувствовать кожей.

Я сделала несколько шагов внутрь, напряжение внутри сжалось в комок. Стража не вошла. Дверь за моей спиной захлопнулась мягко, без щелчка.

И только тогда я заметила его силуэт — у окна, в тени портьеры.

Не трон, не ложа, не ритуал — просто мужчина, один, в полутени. Высокий, с широкими плечами и волосами цвета тёмного золота, собранными на затылке. Он не обернулся сразу.

Он молчал. Я — тоже.

Мы будто играли в игру, испытывая терпение друг друга. Он заговорил первым. Его голос был низким и обволакивающим, как дым.

— Подойди ближе.

Я сделала шаг. Один. Другой. Каждый шаг — как удар сердца.

Он повернулся.

И мир накренился — не от его красоты, хотя она была в нём, резкая, безжалостная, как у хищника. А от силы. От безмолвной, уверенной власти, струившейся с каждого его движения, с той лёгкости, с которой он позволял себе смотреть прямо в глаза, как будто я уже принадлежала ему.

Он не улыбнулся. Не удивился. Он просто смотрел, оценивая. Как смотрят на что-то, что собираются использовать. Или сломать.

— Значит, это ты, — сказал он. Голос не дрогнул. Ни удивления, ни признания. Только констатация факта.

— Это я, — ответила я. Сухо. Почти хрипло.

Он сделал шаг. Потом ещё один. И остановился слишком близко — на грани дозволенного. Я чувствовала его дыхание. Оно было тёплым. Размеренным.

— Ты не боишься, — сказал он, без вопроса.

— Ошибаетесь, — прошептала я. — Я боюсь. Просто иду всё равно.

На миг в его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение. Или интерес. Или голод.

— Хорошо, — медленно сказал он. — Страх делает вкус слаще.

— Как скажите, Ваше Величие.

На его губах появилась тень улыбки — не теплая, не успокаивающая, а остронасмешливая. Он чуть склонил голову, разглядывая меня, как редкий экземпляр, внезапно заговоривший человеческим голосом.

— Значит, ты уже поняла, кто я, — произнёс он мягко, почти лениво. — Быстрее, чем большинство.

Он приблизился ещё на полшага. Тепло его тела стало ощутимым, почти осязаемым, как будто между нами не было воздуха. В его взгляде вспыхнул живой интерес, острый и опасный, как лезвие.

— И всё равно не отворачиваешься. Не склоняешься. Почему?

Я смотрела прямо в глаза. И не ответила. Потому что он сам знал. Именно это и раздражало его. И — восхищало.

Молчание повисло между нами, густое, как вино, недопитое и крепкое. Он не делал ни шага назад. И я — тоже. Мы оба ждали, кто первым дёрнется, опустит взгляд, отступит.

Он слегка наклонил голову, будто хотел услышать биение моего сердца. Его пальцы сжались в кулак и снова разжались — жест едва заметный, но от него повеяло хищной сдержанностью. Как будто он сдерживал не гнев. Желание.

Внутри всё горело. От напряжения, от близости, от осознания, что он стоит в полушаге — и может коснуться. Но не касается. И в этом — власть.

Я чувствовала, как напрягаются мышцы в животе, как дыхание становится тише, короче, будто тело само затаилось. Он смотрел, не моргая, и это было хуже любого прикосновения.

Он ждал. Я — тоже.

В этот миг мы были равны. И оба знали, что это — иллюзия.

Он двинулся первым. Не быстро — медленно, как будто сдерживая себя, растягивая этот момент. Я увидела, как напряглись сухожилия на его шее, как чуть дернулся угол рта — едва уловимо, но не случайно.

Он подошёл вплотную, и я снова ощутила это тепло, это давление в воздухе, когда между людьми не остаётся места даже для страха. Только ожидание. Только напряжение.

Он не коснулся. Он наклонился. Его губы прошли мимо моего уха, почти не касаясь кожи, но воздух от его дыхания обжёг меня сильнее, чем огонь.

— Что ты видишь, когда смотришь на меня? — шепнул он.

Я молчала. Потому что в этот момент не было слов, которые не были бы слишком честными. Или слишком опасными.

Он отстранился. Не на шаг — на дыхание. И посмотрел мне в глаза с новой тишиной — тяжёлой, как приговор.

Моя кожа горела там, где он даже не коснулся. Всё внутри было туго натянуто, как струна —