Пленница Его величества - Анастасия Миллюр

— на этот раз во второй бокал. Пропустил ножку бокала между пальцами, точно лаская его, и встал. Подошёл ко мне. Ближе, чем позволительно. Тепло его тела окутало меня, как вуаль.

— В допросной ты была точна, — сказал он, не сводя с меня взгляда. — Алайю убила Фияна. По приказу Далилы.

Он сделал глоток. Медленно. Потом протянул мне бокал — будто чашу с ядом.

— Я дарую тебе право казнить Фияну.

Пальцы обожгло от стекла, когда я приняла бокал. Казалось, будто он действительно передал мне не вино, а яд — холодный, сладкий, вязкий. Я смотрела на него, не делая глотка, и чувствовала, как внутри меня поднимается что-то первобытное: смесь страха, отвращения и опасного торжества.

Он испытывает меня. Предлагает власть, как ловушку. И в то же время — приглашает в свой мрак.

— Щедрое предложение, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Но я не убиваю по команде. Даже если вы даёте мне на это право. Я сама решаю, когда брать в руки клинок.

Я поставила бокал на стол, не отпуская взгляда. Пусть знает: я вижу приманку и отказываюсь от неё. Пока что.

Он не пошевелился. Только взгляд изменился — стал глубже, темнее, словно в нём шевельнулось что-то древнее и опасное. Он смотрел на меня, как палач, которому отказали в крови, и как стратег, который вдруг увидел не пешку, а фигуру, способную изменить игру.

— Значит, ты не берёшь в руки оружие, но хочешь держать в них власть, — произнёс он мягко. — Интересный выбор.

Он наклонился ближе, почти касаясь губами моей щеки — но не ради ласки. Чтобы почувствовать, вздрогну ли я. Чтобы вдеть в голос шелест змеи:

— А если это был только первый дар, госпожа из другого мира?

Запах его кожи был тёплым, острым, как пролитая кровь. И в нём — опасное обещание.

Мир на мгновение рассыпался.

Я замерла. Сердце сбилось с ритма, грудную клетку будто сжали изнутри. Он не мог знать. Не должен был. Это… это невозможно. Я ни разу не говорила. Никому. Даже намёком.

Но он сказал — спокойно, как если бы обсуждал мою причёску. «Госпожа из другого мира».

Он знает.

И если он знает это — что ещё ему известно? Кто он на самом деле? Каковы границы его власти?

Я заставила себя дышать, выровнять лицо, удержать выражение холодной отстранённости. Но внутри — тревожный рой. Сомнения. Надежда. Страх. И ещё нечто… опасное.

Может, он — ключ. Может, он — ловушка. Но если я хочу перестать быть наблюдателем — мне придётся рискнуть. Принять игру. Быть не просто в ней, а в её центре. Там, где раздаются команды, а не получают их.

Я смотрела на него, уже по-другому.

— Откуда ты знаешь? — прошептала я, не узнав собственного голоса. Он сорвался — срывался — с губ, как первый шаг в бездну. — Что именно тебе известно обо мне?

Он молчал, и в этой тишине я услышала: он знает больше. Намного больше. Но будет говорить только на своих условиях.

— Ты неуязвима для магии, — сказал он наконец. Тихо, спокойно, но с той тяжестью, от которой внутри всё сжимается. — Меня нельзя обмануть. Я чувствую каждую ложь. Каждую эмоцию. Всех… кроме тебя.

Он сделал паузу и добавил:

— В имперской библиотеке есть упоминания о таких. Души, что приходят из-за пределов мира. Их не касается ни магия, ни пророчества. Ты — одна из них.

Он смотрел на меня не как на пленницу. Как на загадку, к которой слишком долго никто не мог подобрать ключ.

Я не хотела впечатляться. Не хотела чувствовать ничего, кроме недоверия. Он — хищник, я знала это. Он манипулирует, играет, подводит к краю, чтобы посмотреть, как упадёшь. И всё же…

Он дал мне знание. Тайну, спрятанную даже от меня самой. Он не обязан был. Он мог использовать, молчать, оставлять меня в неведении. Но он выбрал рассказать.

Меня охватила тёплая, опасная дрожь — не от страха, а от ощущения прикосновения к чему-то великому. Как будто он приоткрыл завесу над чужим замыслом, и на миг допустил меня в ту часть мира, куда не впускают никого.

Я поймала себя на том, что в первый раз хочу услышать больше.

— Почему ты рассказал мне это?

Он не сразу ответил. Смотрел — долго, пристально, будто взвешивал не вопрос, а саму меня. Потом медленно — так, как режут по живому, но с ласковой точностью — сказал:

— Потому что ты уже в игре, хочешь ты того или нет. А в игре незнание убивает быстрее, чем клинок.

Он вновь поднял бокал, не сводя с меня взгляда.

— И потому, — продолжил он и сделал глоток того вина, что я отвергла, — что я предпочитаю союзников осознанных. А врагов… — пауза, лёгкая, как дуновение перед бурей, — достойных.

На его губах заиграла та же тень улыбки, что раньше — не мягкая, а как метка: след от когтей.

Он поставил бокал на край стола и выпрямился. В его взгляде больше не было улыбки — только расчет, холодная внимательность.

— Я ищу глаза, которые видят то, что другие не замечают, — произнёс он. — Уши, что слышат тишину между словами. И язык, способный сказать правду… вовремя.

Он подошёл ближе, так близко, что я чувствовала, как вино и специи тлеют на его дыхании.

— Я могу дать тебе знание. Ключи от нужных дверей. Пути к желаемым выходам. Но мне нужен человек, который не ослеплён страхом. Который уже перешёл грань.

Я сопротивлялась соблазну. Он воздействовал на каждый орган чувств и заставлял каждый из них работать против меня же. Внутри все кричало — доверься, откройся ему, не противься.

Холодность рассудка сохранять было почти невозможно. Я медленно выдохнула, контролируя дыхание.

— Зачем мне соглашаться?

Он скользнул пальцем по краю моего бокала — того, от которого я отказалась. Жест был почти ласковым.

— А ты разве ещё сомневаешься?

— Своеобразная сделка, — выдохнула я. — Особенно с учетом того, что терять мне нечего.

Он снова улыбнулся. Теперь — хищник в сумерках.

— Именно поэтому ты мне и подходишь.

Он не отстранился. Напротив — подошёл ближе, настолько, что между нами остался только воздух, тяжёлый, насыщенный, будто ждал прикосновения.

Его пальцы коснулись моей щеки — легко, почти мимолётно, но от этого прикосновения кожа вспыхнула жаром. Он провёл подушечкой большого пальца по линии скулы, словно проверяя, настоящая ли я. Он тестировал границы. Искал слабость. Но я тоже смотрела. Запоминала. Каждый жест, каждое движение, каждый шов на его мантии.