Потерять горизонт - Юлия Резник

Потому что я рядом с ним ощущаю себя безвольной амебой?! Во мне живет бредовая мысль, что произошедшее несчастье стало своеобразной платой за удовольствие. В конце концов… За все ведь надо платить!

Или все же нет? Сейчас столько противоречивой информации! Послушать психологов — так они утверждают, что это все брехня. А наш страх — результат глупых родительских установок.

— Отстань. Я же говорила, что у меня месячные!

— Да пофиг, — отмахивается Герман, дергая пуговицы на моей рубашке.

— Мне не пофиг! Ты вообще знаешь, какие у этого могут быть осложнения? Я бесплодной могу остаться из-за твоей похоти! — меня несет, хотя это все — бред чистой воды. Не то, что могут быть осложнения. А то, что именно это меня останавливает.

Файб застывает, нависая надо мной. Его красивые холодные глаза чуть сощуриваются. После чего он медленно отстраняется, усаживаясь в ногах. Одной рукой опускает вниз резинку боксеров, второй достает полностью готовый член. Поглаживает его несколько раз под моим примагниченным к нему взглядом, манит пальцем. А как только я, будто болонка на привязи, подаюсь вперед, лениво роняет:

— Ты же, надеюсь, еще не забыла, что есть другой способ?

После чего, не дав мне опомниться, жмет на затылок и, не оставив выбора, погружается в рот. Это абсолютнейшее безумие. В котором, к слову, я виновата сама. Не соврала бы насчет месячных — этого бы не случилось. А так… Резко, неумолимо, даже зло! И, черт его дери, все равно сладко, до красных пятен перед глазами. И ноющей боли между ног.

— Вот так, да… Хорошо. Давай…

Я задыхаюсь, его ладонь соскальзывает на мое горло, в котором ни на секунду не останавливается движение. Слезы катятся по щекам. Мне кажется, я сейчас просто умру. Глаза в панике распахиваются, глядя в его, и тут, наконец, все заканчивается. Он заливает всю меня. Я уверена, что нарочно. Так он метит, так он дает понять, чья я самка. Когда ты любишь, эти метки — гордость. Когда пытаешься разлюбить — унижение, и ничего больше…

Бросаю на мужа полный ненависти взгляд. Смешно, учитывая тот факт, что в этой ситуации я ненавижу лишь себя и свою слабость. С детства ненавижу. Сильным людям живется проще. И я так хотела тоже стать сильной, боже… Сначала — чтобы стать ему под стать. Потом… Чтобы найти в себе силы со всем покончить. А теперь — чтобы начать новую жизнь. Но так и не смогла.

Отдышавшись, убегаю в душ. А когда возвращаюсь — Файб спит сном младенца! Вот это нервы у мужика — обалдеть. Думаю даже его растолкать. Напомнить, что он не выполнил обещанного. В смысле — не позвонил Леше. Но я так раздавлена и опустошена, что просто ложусь на свой край кровати, прикрываю глаза и тут же сама отрубаюсь.

Утром мы с Германом практически не пересекаемся. Я даже пяти минут не могу урвать, чтобы обсудить случившееся и донести до него, что для меня это ненормально! Я хлопочу в кухне, а Герман возится во дворе. Рубит дрова для очага и мангала. О чем-то деловито переговаривается с Димкой… В общем, и дальше разыгрывает семейную идиллию.

Дашка появляется на кухне чуть позже, в толстовке с капюшоном, нахохлившаяся, но уже не такая колючая, как накануне. Сон сгладил острые углы, но обида никуда не делась — на отца она все так же косится, презрительно задрав нос.

— Доброе утро, — бросает она мне, наливая чай.

— Доброе, — отвечаю я, глядя в окно, за которым так ярко искрится снег, что глазам больно. Воздух за стеклом кажется плотным, звенящим. Такую зиму я даже люблю. Жаль, далеко не все дни настолько погожие. Этот — скорее исключение.

К обеду начинают подтягиваться гости. Машины одна за другой останавливаются у ворот. Дом наполняется людьми и шумом, и в этом есть нечто почти забытое — ощущение жизни, в которой есть что-то еще, кроме всепоглощающей боли.

Мы с Дашкой до последнего не знаем, позвал ли Герман Лешу. Точней — она-то точно думает, что нет. А я маюсь в неизвестности. Впрочем, это длится недолго, потому что Алексей довольно-таки пунктуальный.

Завидев его, Даша тихонько взвизгивает:

— Ты чего не предупредила, что он будет?! — возмущается, ткнув меня в бок. — Я как страшила! Пойду хоть губы накрашу.

— Тебе это не поможет! — рявкает подслушавший нас Димка. Но Даше на его ремарки плевать. Она счастлива! Бежит к себе, но на полпути передумывает и несется к Леше, чтобы помочь тому пристроить куртку. Из кухни мне хорошо видно, как она суетится. Я с любопытством на них пялюсь, помешивая салат. И тут вдруг ловлю на себе взгляд Алексея. Короткий, внимательный. Не наглый, а скорее изучающий. Я закусываю щеку. Он, словно спохватившись, отводит глаза, но уже вроде как поздно. Весь вечер потом я ищу в толпе его подтянутую фигуру, чтобы посмотреть — не продолжает ли он на меня зыркать.

— Ой, Дануш… Какие хоромы, а?! Красота! Тебе все наши бабы завидуют, — смеется Нина Юрьевна — жена прапора, с которым Герман здесь отлично сработался. — Вот, это вам конвертик в подарок. У нас выбор — сама знаешь, какой. Решили не дарить ерунды, а денежка всегда пригодиться, правда?

— Спасибо большое, Нина Юрьевна. Конечно.

— Ой, да Ниной меня называй, что ты как неродная… Вы еще совсем мебели не покупали?

— Только кровать.

— О, ну… В супружестве это главное! — опять хохочет. Я краснею, вспоминая о том, что та кровать уже видела. Разве не удивительно, что после всего, чему меня научил Файб, я до сих пор не разучилась краснеть? Этот мужчина меня конкретно испортил.

— Стол нужен первым делом. Стулья…

Для праздника Герман где-то раздобыл древние столы-книжки. Но ведь надо думать о будущем. Или нет…

Праздник идет своим чередом. Мужчины спорят о рыбалке, кто-то обсуждает службу, кто-то — в который раз подорожавшие стройматериалы. Женщины смеются, греют руки о кружки с чаем, обсуждают недавний вылет и дела части. Герман в своей стихии — уверенный, собранный, компанейский. Его уважают, к нему прислушиваются. И невольно я тоже оказываюсь в центре внимания, потому что он от меня буквально не отрывается. То на талию руку положит, то на бедро. То к телу меня притянет будто невзначай в разговоре. То по плечу погладит. Я принимаю эти знаки внимания со спокойным достоинством. По крайней