Свобода без корсета - Людмила Вовченко

Он сел без приглашения.

Ошибка.

Маргарита отметила её мысленно.

Мужчина, который садится без приглашения в кабинете женщины, пришёл не просить. Он пришёл брать.

— Дорогая, — начал Жюль мягко, — вчера мы оба были утомлены. Я сказал лишнее. Ты сказала лишнее. Но семья…

— Сколько?

Он моргнул.

— Что?

— Сколько вы должны?

— Марго…

— Не мне. Не рассказывайте красивую версию. Сколько и кому?

Жюль посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось.

В его глазах мелькнуло раздражение. Не обида. Не стыд. Именно раздражение человека, которому вдруг не подали привычное блюдо.

— Это мужские дела.

Маргарита улыбнулась.

— Как удобно. Когда вы проигрываете — мужские. Когда нужно платить — семейные.

Улыбка Жюля исчезла.

— Ты стала резкой.

— Я стала трезвой. Вам непривычно?

Он наклонился вперёд.

— Ты думаешь, можешь вот так просто отвернуться от крови? От имени? От памяти тёти Элизы?

Вот оно.

Память тёти.

Родство.

Вина.

Старая музыка манипулятора.

Маргарита позволила ему договорить. Потом аккуратно открыла тетрадь расходов на нужной странице и повернула к нему.

— Сто восемьдесят семь франков за три месяца.

Он бросил взгляд на строки и поморщился.

— Ты записывала?

— Как видите, теперь да.

— Это унизительно.

— Полностью согласна. Смотреть на это унизительно.

Он резко встал.

— Маргарита.

Вот теперь голос стал другим.

Ни ласки, ни обаятельной ленцы.

Твёрдый, холодный, с тонкой угрозой.

— Ты забываешься.

Маргарита тоже встала.

Это было не очень удобно: корсет, юбка, стул, стол. Но она поднялась медленно и спокойно. В XXI веке она провела достаточно переговоров с мужчинами, которые путали громкость голоса с властью.

— Нет, Жюль. Это вы забылись. Это мой дом. Моё ателье. Мои книги. Мои деньги. И моя работа. Вы пришли сюда без приглашения, сели без разрешения и решили, что родство даёт вам право залезать рукой в кассу.

Он побледнел от злости.

— Ты пожалеешь.

— Вероятно. Женщины вообще часто жалеют: о неудобных туфлях, плохих мужчинах и родственниках, которым дали первый франк.

— Ты не понимаешь, с кем разговариваешь.

— С человеком, который должен уйти.

Пауза стала острой.

За дверью было подозрительно тихо.

Жюль вдруг снова улыбнулся. Плохо. Узко.

— Париж любит сплетни, кузина. Молодая женщина, ведущая ателье, должна беречь репутацию.

Маргарита почувствовала, как внутри поднимается холодная злость.

Не вспышка.

Не крик.

Именно холод.

— А мужчина, проигрывающий деньги, должен беречь пальцы, — сказала она. — Вдруг когда-нибудь придётся работать.

Он сделал шаг к ней.

Она не отступила.

Не потому что не страшно. Страшно было. Тело прежней Маргариты, кажется, помнило, как Жюль умел нависать, говорить тихо, давить, забирать воздух из комнаты почти так же успешно, как корсет из груди.

Но женщина внутри этого тела знала другое.

Страх — это информация.

Не приказ.

— Вы больше не получите денег, — сказала она. — Ни сегодня. Ни завтра. Ни через Камиллу. Ни через жалость. Ни через память тёти. Ни через угрозы. Если у вас долги — продавайте часы, жилет, самолюбие. Хотя последнее, боюсь, переоценено.

Глаза Жюля сузились.

— Ты стала очень смелой.

— Нет. Просто у меня с утра мало воздуха, и я решила не тратить его на вас.

Он смотрел на неё ещё несколько секунд.

Потом поклонился.

Почти красиво.

— Мы ещё поговорим.

— Запишитесь у Камиллы. У нас теперь всё по расписанию.

Жюль резко повернулся, распахнул дверь и вышел.

За дверью мгновенно разлетелись шаги, шорохи и одно очень виноватое «ой» Жанны.

Маргарита медленно опустилась на стул.

Руки чуть дрожали.

Она посмотрела на пальцы и сжала их в кулак.

— Ну что, — сказала она тихо. — Первый паразит уведомлён.

Дверь приоткрылась.

Камилла заглянула внутрь.

— Ты жива?

— Пока да. Но родственник неприятный. Его надо будет утилизировать юридически.

— Что сделать?

— Разобраться, кому он должен. Без сплетен. Без шума. Аккуратно.

Камилла вошла, прикрыла дверь.

— Ты думаешь, он опасен?

Маргарита посмотрела на тетрадь.

— Все люди, которые считают чужие деньги своими, опасны. Просто одни делают это грубо, другие — с цветком в петлице.

Камилла села напротив.

— Я боялась, ты снова уступишь.

— Я тоже.

Это вырвалось честнее, чем Маргарита планировала.

Камилла подняла глаза.

Маргарита быстро закрыла тетрадь.

— Всё. Дальше работа. Где список клиенток?

Камилла не стала давить. За это Маргарита мысленно поставила ей отдельный плюс.

Рабочий день снова закрутился.

Салон ожил.

Пришла мадам Леру — худенькая вдова с тонкими губами, заказавшая тёмное платье для траура, но явно мечтавшая о чём-то, где будет хотя бы намёк на жизнь. Маргарита не стала спорить с приличиями. Она просто предложила ткань не мёртво-чёрную, а глубокую, мягкую, с едва заметным сливовым отливом, который проявлялся только при движении.

— Это не слишком? — испуганно спросила мадам Леру.

— Нет, — ответила Маргарита. — Это не радость. Это достоинство.

Вдова провела пальцами по ткани и вдруг кивнула.

Потом пришли две сестры-близнецы, которым мать хотела одинаковые платья, чтобы «подчеркнуть семейное сходство». Одна сестра была тихая, с мягким лицом и любовью к голубому. Другая — острая, быстрая, с глазами, которым шёл бы зелёный или даже тёмно-золотой. Маргарита предложила один фасон, но разные оттенки и отделку.

Мать сначала возмутилась.

— Но они близнецы!

— Именно поэтому, мадам, — сказала Маргарита. — Их и так путают. Давайте хотя бы платья будут воспитаннее окружающих.

Острая сестра прыснула.

Тихая впервые подняла глаза.

Мать ушла в сомнениях, но заказ оставила.

Ближе к двум часам в ателье стало жарко. Печь в рабочей комнате дышала сухим теплом. Утюг шипел на влажной ткани. Софи резала тёмно-синюю шерсть, и ножницы проходили по столу длинным хищным звуком: шшшрах. Элоиза склонилась над вышивкой «как иней» для Сесиль Бертран; тонкая белая нить ложилась по кремовому шёлку почти незаметно. Жанна бегала между салоном и кухней, успев за час потерять ленту, найти её у себя на плече, перепутать коробки с пуговицами и добыть у булочника свежие булочки в обмен на обещание подшить его жене юбку.

Маргарита впервые вышла во двор.

Просто чтобы вдохнуть.

И чтобы никто не видел, как она на минуту прислонится к стене.

Двор был маленьким, неровным, зажатым между домом, низкой пристройкой и глухой стеной соседнего участка. В углу стояла деревянная лавка. На ней — горшок с розмарином и блюдце с крошками для птиц. Бочка собирала дождевую воду. У стены росла