Диагноз - Влюбленность или кушетка для бунтарей - Яна Вербицкая

«инста-див» и, ради всего святого, никакой работы. Я арендовал виллу на побережье, где единственная сеть, которая ловит — это шум прибоя. Завтра утром, в шесть, мы садимся в самолет.

Я замерла. Внутри меня боролись паника «как я оставлю салон?» и дикий, почти животный восторг от мысли, что я могу исчезнуть.

— Ты с ума сошел? А как же клиенты? А как же...

— А как же мы? — перебил он, глядя мне прямо в глаза. — Ева, посмотри на нас. Мы научились воевать друг за друга, но мы понятия не имеем, как простобыть друг с другом. Мы как два солдата, которые выжили в окопах и теперь не знают, что делать с мирной жизнью. Я не хочу больше быть твоим «союзником» в борьбе. Я хочу быть твоим мужчиной. Просто мужчиной.

Он достал из кармана конверт и положил его на стол.

— Там билеты. Один билет — в жизнь, где ты — не просто «стилист, победившая врага», а женщина, которой я хочу смотреть в глаза каждое утро, не отвлекаясь на уведомления. Мы будем учиться жить вместе. Без спешки, без адреналина, без защиты. Ты готова рискнуть чем-то большим, чем своей карьерой?

Я посмотрела на конверт, а потом на него. В его глазах не было привычной властности, лишь робкая надежда, которую он так тщательно прятал за своими успехами.

— Знаешь, — я коснулась его щеки, — я всю жизнь стригла других, чтобы сделать их лучше, и забывала, что мне тоже нужно просто... дышать. Но ты же знаешь, что я с ума сойду от скуки без ножниц?

— Там есть сад, — усмехнулся он. — Обещаю, будешь подстригать кусты, если руки зачешутся. Но никакой работы. Никаких «пожалуйста, подстриги меня, ты же знаменитость». Только ты, я и океан, который не знает, кто такой «бизнес-магнат» и «инста-дива».

Я рассмеялась, чувствуя, как внутри расправляются плечи. Это было безумие. Это был самый большой риск в моей жизни — бросить всё, что я строила, и улететь в неизвестность с человеком, с которым мы еще вчера «минировали» чужие жизни.

— Хорошо, — сказала я, беря конверт. — Но предупреждаю: если на вилле окажется плохой кофе или ты начнешь учить меня, как правильно складывать вещи в чемодан — я тебя придушу.

Максим притянул меня к себе, и его объятие было самым крепким из всех, что я знала.

— Считай это моим официальным приглашением в «зону риска», — прошептал он мне в волосы. — Поехали учиться жить с нуля.

Океан на двоих

Вилла оказалась именно такой, как в фильмах о красивой жизни, с той лишь разницей, что здесь не было камер, помощников и обязательств. Океан шумел за панорамным окном, сливаясь с горизонтом, и этот звук стал единственным фоном нашего первого утра.

Я проснулась не от сигнала будильника, а от того, что солнце мягко грело плечо. Рядом, впервые за всё наше знакомство, Максим спал безмятежно, без того привычного напряжения в челюсти, которое обычно не покидало его даже во сне.

Я тихо выбралась из постели и вышла на террасу. Воздух был пропитан солью и свободой. Но через десять минут привычка взяла своё: рука потянулась к воображаемому телефону, чтобы проверить записи, а мозг начал лихорадочно выстраивать график окрашиваний. Я замерла, осознав, что у меня нет работы. Совсем.

— Ищешь ножницы? — раздался за спиной сонный, но довольный голос Максима.

Он вышел следом, опираясь на перила. Сегодня он был без пиджака, без галстука, с легкой небритостью и абсолютно расслабленным взглядом.

— Ищу себя, — призналась я, улыбаясь. — Знаешь, это странно. У меня такое чувство, будто я жду, что сейчас ворвется клиент с криком: «У меня свадьба через час, спасайте!».

— Забудь, — он подошел и обнял меня со спины, положив подбородок мне на плечо. — Здесь только мы. Никаких «пожалуйста», «срочно» или «сделайте как на картинке». Здесь ты — не мастер. Ты — женщина, которая сейчас будет учиться ничего не делать.

Первые три дня были пыткой. Мы пытались играть в «нормальных людей». Мы завтракали, гуляли по пляжу, играли в настольные игры, где я его разгромила, а он пытался «аналитически» подойти к правилам игры. Но стоило нам остаться в тишине, как мы начинали обсуждать стратегии — он свои бизнес-проекты, я — организацию салона.

— Мы опять это делаем, — сказал он на четвертый вечер, когда мы сидели на террасе, а я по привычке начала рассуждать о трендах на осень. — Мы пытаемся превратить отпуск в еще один проект.

— А как иначе? — я посмотрела на него. — Мы же не умеем по-другому. Мы — люди из другого теста, Макс.

— Тогда давай договоримся, — он серьезно посмотрел на меня. — С завтрашнего дня мы вводим табу. Ни слова о работе, о бизнесе, о прошлом. Кто нарушит — выполняет желание того, кто заметил нарушение.

— Любое желание? — прищурилась я.

— Любое, — ответил он с той самой искрой, которая когда-то зажгла между нами всё это безумие.

Это было самым сложным испытанием в моей жизни. Мы учились узнавать друг друга заново: как он любит пить кофе, что он читает, когда никто не видит, как он смеется — по-настоящему, без сарказма и светских манер. Мы учились быть уязвимыми, когда нет врагов, от которых нужно защищаться.

И в какой-то момент, когда мы просто лежали на песке и смотрели, как звезды отражаются в воде, я поняла: мне больше не нужно быть «боевой подругой». Мне достаточно того, что я просто есть, и что он здесь — настоящий, без своих масок и миллионов на счетах.

Мы начали учиться жить вдвоем. И это оказалось куда сложнее, чем разрушить карьеру инста-дивы, но в сто раз приятнее.

На пятый день воздух на вилле стал настолько густым от нашего взаимного притяжения, что, казалось, его можно было резать ножом. Табу на разговоры о работе соблюдалось, но слова стали ненужными — их заменило напряжение, которое пульсировало между нами при каждом случайном касании.

Вечер выдался душным. Океан был тихим, словно затаившим дыхание, а лунная дорожка пролегла прямо к порогу нашей спальни. Мы вернулись с пляжа, покрытые тонким слоем соли, и прохлада кондиционированного воздуха не принесла облегчения.

Максим стоял у окна, глядя на прибой, когда я подошла к нему. Его рубашка была расстегнута, обнажая загорелую кожу. Я провела кончиками пальцев по его спине, чувствуя, как он вздрогнул.

— Мы нарушили правило, — прошептал он, медленно разворачиваясь ко мне. Его голос был хриплым, низким. — Ты молчала весь вечер, а я не мог думать ни о