Выдать замуж ведьму-фею - Надежда Игоревна Соколова

в этом слове прозвучало столько тепла, что я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она смотрела на меня с задумчивой улыбкой, и я знала, что она сейчас думает о том, какой путь я проделала, чтобы оказаться здесь. — Это звучит хорошо. Очень хорошо. Я начинаю понимать, почему ты так стремилась назад — здесь даже коридоры пахнут по-другому, как будто они сами знают, что ты своя.

Нам выделили комнату с тяжёлыми портьерами цвета индиго, которые переливались на свету, как крылья мотылька. Фенька суетилась, как переполошенная наседка, которая только что обнаружила, что её цыплята вернулись в гнездо. Она вытаскивала из воздуха платья — буквально, из ниоткуда, с лёгким хлопком и искрами, — развешивала их на ширме, поправляла складки, что-то бормотала себе под нос, придирчиво разглядывая каждый шов. Платья были разного цвета и покроя, и я совершенно не помнила, чтобы покупала их, но в Дартисе, как я успела усвоить, вещи часто появлялись сами собой, если в них была необходимость — или если Фенька решала, что они нужны.

— Это тебе, — сказала она, протягивая мне сиреневое, с серебряной вышивкой по лифу. — В нём ты гуляла с Ричардом. Я сохранила, подумала, что оно тебе пригодится. И я была права! А для твоей мамы... — она задумалась, потёрла переносицу, и через мгновение в её руках уже было платье тёмно-зелёное, струящееся, расшитое серебряными нитями, которые переливались при каждом движении. — Это из императорских запасов, между прочим. Я попросила в гардеробной, а кто ж мне откажет? Я же Фенька!

Мама взяла платье с осторожностью, будто боялась, что оно может растаять в руках. Она провела пальцами по ткани, и я увидела, как её глаза расширились от восхищения. Она поднесла его к свету, и оно заискрилось, словно звёздное небо, упавшее на ткань. Когда она надела его и повернулась перед зеркалом, я замерла: в нём она выглядела как настоящая аристократка, как будто всю жизнь носила такие наряды и вела беседы о политике за столом с драконами. Она поправила волосы, сделала шаг в сторону, и платье мягко колыхнулось, открывая серебряную подкладку.

— Ну как я? — спросила мама, крутанувшись перед зеркалом. Она улыбнулась своему отражению, и в этой улыбке было столько лёгкой, почти озорной гордости, что я невольно рассмеялась.

— Как королева, — ответила я, поправляя вышивку на своём лифе. — Только без короны. Но если ты задержишься здесь надолго, корона может и появиться — у императора их несколько штук, я видела в сокровищнице, когда случайно забрела в прошлый раз.

— Корона ещё будет, — усмехнулась она, подмигнув мне в зеркале. — Если этот дракон окажется достойным. А если нет — ну, тогда я просто останусь при дворе как мама невесты, буду пить чай и пугать придворных сплетницами. У меня это хорошо получается, ты знаешь.

Мы спустились в Большой Обеденный Зал, и каждый шаг по мраморной лестнице отдавался эхом в моей груди, смешиваясь с сердцебиением. Лестница была широкой, с перилами, украшенными драконьими головами, которые, казалось, следили за нами из стеклянных глаз. Запах воска и свечей становился гуще, смешиваясь с ароматом жареного мяса и трав, которые доносились из зала ещё до того, как мы ступили на порог. Зал был уже почти полон — придворные в шелках и бархате переливались, как драгоценности в витрине, и их приглушённые голоса сливались в единый гул, похожий на жужжание пчёл. Я заметила Августу и Жерара: они сидели рядом за длинным столом, и Августа что-то живо рассказывала, жестикулируя, а Жерар слушал с таким серьёзным лицом, будто обсуждал судьбу империи, хотя я была уверена, что речь шла о цветах на свадьбу. Она была в платье цвета лаванды, а он — в тёмно-бордовом камзоле, и они, наконец-то, мирно переговаривались, без той напряжённости, что я помнила.

Графиня Велория, как всегда, стояла у колонны, прикрываясь веером с таким видом, будто участвовала в тайной операции. Её глаза, острые и любопытные, следили за каждым, кто входил, и я чувствовала, как её взгляд проходится по мне, оценивающе, но без враждебности — скорее с жадным интересом, как у коллекционера, который увидел редкий экспонат. Она слегка приподняла веер, словно здороваясь, и я кивнула ей в ответ, чувствуя, как по залу пробегает шёпот — сначала тихий, потом громче, как волна, которая накатывает и разбивается о стены.

— Она вернулась, — пронеслось где-то справа.

— Фея вновь при дворе, — донеслось слева.

— Кто эта женщина рядом с ней? — и этот вопрос повис в воздухе, как занавес, который вот-вот поднимется, чтобы открыть главное действо.

Я взяла маму под руку — её локоть был тёплым и упругим под тканью зелёного платья, и я чувствовала, как она чуть заметно дрожит, хотя лицо её оставалось невозмутимым, как у статуи. Мы двинулись через зал, и каждый шаг давался мне с трудом, потому что подошвы туфель скользили по начищенному паркету, а сердце колотилось где-то в горле, заглушая музыку и шёпот. Я подняла голову и направилась к императорскому столу, который возвышался в центре зала на небольшом подиуме, украшенном резными драконами из тёмного дерева — они, казалось, дышали золотом, отражая свет сотен свечей, что горели в тяжёлых канделябрах. За столом уже сидели император, императрица, Ричард и несколько высших сановников — их лица я помнила с прошлого раза: сухой, как вобла, канцлер с вечно поджатыми губами, военачальник с седыми усами, который налегал на вино, и ещё пара вельмож, чьи имена вылетели у меня из головы, но чьи любопытные глаза уже сверлили нас насквозь.

Ричард сидел с краю, слегка отодвинувшись от остальных, и его поза выдавала напряжение: плечи чуть приподняты, пальцы сжимают край скатерти, будто он готов сорваться с места в любой момент. Когда я вошла, он резко поднял голову — так резко, что я услышала, как хрустнула его шея, — и его взгляд встретился с моим, как две молнии, ударившие в одной точке. В его серых, с золотым отливом глазах я увидела ту самую смесь изумления, надежды и чего-то такого глубокого, что мне показалось, будто воздух вокруг нас стал плотнее, тяжелее, будто кто-то налил в зал мёд. Его зрачки расширились, и он на мгновение замер, не дыша, как человек, который боится, что видение исчезнет, если он моргнёт. Я видела, как его кадык дёрнулся, когда он сглотнул, и как его пальцы, всё ещё сжимающие скатерть,