Выдать замуж ведьму-фею - Надежда Игоревна Соколова

двигалась с той особенной грацией, которая появляется у невест за неделю до свадьбы, когда они уже перестали волноваться и начали наслаждаться своим положением, — наклонилась ко мне так, что её лавандовые локоны коснулись моего плеча, и шепнула почти в самое ухо: «Мы очень скучали. Особенно я. Без вас не с кем было обсуждать платья и сплетничать о Велории — она, знаешь, всё так же стоит у колонн и строит глазки всем, кто движется».

В её голосе звучала тёплая, слегка озорная нотка, и я увидела, как в уголках её глаз собрались мелкие морщинки — те самые, что появляются у людей, которые улыбаются искренне и часто. Жерар, стоящий за её плечом, молча кивнул, и я заметила с лёгким, почти ностальгическим удивлением, что кролик больше не сидел у него на плече. Не было ни пушистого белого комка, ни длинных ушей, которые так забавно шевелились, когда Жерар разговаривал. Я не удержалась и подняла бровь, глядя на него с немым вопросом, и он, перехватив мой взгляд, слегка покраснел и едва заметно пожал плечами — жест, который говорил: «Ну, знаешь, времена меняются, отношения эволюционируют, и кролик теперь, наверное, сидит на подушке в нашей спальне, потому что Августа сказала, что на людях это выглядит несерьёзно». Я мысленно усмехнулась — значит, традиции в их паре действительно изменились, и эти изменения, судя по всему, были к лучшему, потому что Августа сияла, а Жерар перестал выглядеть так, будто его вот-вот вызовут на дуэль за неосторожно сказанное слово.

Мама тем временем вела беседу с императрицей с таким видом, будто они обсуждали погоду в соседнем саду. Она сидела прямо, чуть склонив голову к собеседнице, и я видела, как её руки, лежащие на скатерти, жестикулируют мягко и уверенно, когда она рассказывает о каких-то земных сортах роз. Императрица слушала её с неподдельным интересом — она даже отодвинула тарелку, чтобы лучше видеть лицо мамы, и задавала вопросы, кивая и улыбаясь той вежливой, но тёплой улыбкой, которую я редко видела у неё на официальных приёмах. Мама вписалась в этот мир так же естественно, как я когда-то — будто всю жизнь дышала этим воздухом и знала все тонкости придворного этикета, хотя я знала, что дома она предпочитала стричь розы в старом халате и пить чай с вареньем из пионов. Я ловила обрывки их разговора: «настойка на лепестках ночной фиалки», «лунная вода для полива», «император, между прочим, тоже любит георгины», — и чувствовала, как внутри меня разливается тепло от того, что мои два мира так легко сливаются в один.

А Ричард, наклонившись ко мне так близко, что я почувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое, чуть пахнущее вином и мятой, — прошептал, и его голос дрогнул на последнем слове:

— Ты не представляешь, как я рад, что ты вернулась. Я не спал три месяца. Три месяца я считал ночи, смотрел на эти две луны и думал, что схожу с ума. Я уже начал подозревать, что ты была просто сном, который я придумал, чтобы не сойти с ума от одиночества.

— Я тоже не спала, — ответила я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы радости — тёплые, обжигающие, которые я пыталась сдержать, но они всё равно собирались на ресницах, и я моргала, чтобы они не упали на скатерть. — Три месяца я лежала и смотрела на белый потолок, и мне казалось, что я никогда не услышу твой голос.

Он сжал мою ладонь под столом — так крепко, что я почувствовала, как его пальцы переплетаются с моими, как его кожа касается моей, тёплая и чуть шершавая, — и я поняла, что всё правильно. Всё на своих местах, будто эти три месяца были лишь дурным сном, который закончился, и я наконец проснулась.

Обед закончился не столько по расписанию, сколько потому, что придворные начали чувствовать, что главное действо уже произошло. Они поднимались из-за столов с лёгким шелестом шёлка и бархата, раскланивались, обменивались последними сплетнями, и зал постепенно пустел, наполняясь лишь звоном убираемой посуды и тихими шагами слуг. Ричард, не выпуская моей руки, поднялся и предложил нам пройтись по саду — его голос звучал так, будто он боялся, что я откажусь, и я видела, как его пальцы чуть заметно напряглись, ожидая ответа. Я кивнула, и мы вышли через высокие стеклянные двери под розовое небо, которое теперь казалось мне самым родным на свете — оно простиралось над нами, мягкое и бархатное, с лёгкими золотистыми облаками, которые плыли медленно, как большие пушистые корабли в океане сумерек. Воздух был прохладным, но не холодным, и пахло мокрой листвой и теми самыми магическими цветами, которые цвели вдоль аллеи, источая лёгкий, чуть сладковатый аромат, похожий на мёд с примесью лимона.

Мы шли по дорожке между кустами, которые светились изнутри бледно-голубым светом, и я слышала, как мама вздыхает рядом — то ли от усталости, то ли от удовольствия, когда ветер касался её лица.

— Ну что ж, — сказала мама, когда мы остановились у фонтана, и её голос звучал с той лёгкой, почти театральной задумчивостью, которую она включала, когда хотела показать, что делает серьёзные выводы. Она посмотрела на Ричарда долгим, изучающим взглядом, потом на меня, потом снова на него, и на её губах заиграла та самая улыбка, которая появлялась, когда она принимала окончательное решение. — Дракон достойный. Я вижу это по его глазам и по тому, как он смотрит на тебя. Но это только начало, — добавила она, поднимая палец с таким видом, будто читала лекцию, — я хочу увидеть, как он будет заботиться о тебе в повседневности. Не только на балах и обедах, а когда ты устанешь, когда у тебя будет плохое настроение, когда ты просто захочешь пить чай и молчать. Вот тогда я и пойму, настоящий ли он дракон или просто хорошо играет роль.

— Он будет, — ответила я, и в голосе моём не было сомнений — я чувствовала это так же ясно, как чувствовала прохладу фонтана на своей коже, как слышала, как вода журчит и падает на камни, разбиваясь на тысячи блестящих брызг. — Я знаю это. Я знала это ещё тогда, на балу, когда он впервые взял меня за руку.

И мы пошли по аллее, между магическими цветами, которые цвели вопреки времени года, — их лепестки светились в сумерках, переливаясь всеми оттенками синего