Целительница из иного мира - Вивьен Ламур

— Мне нужно переодеться, — сказала я, наконец обратив внимание на широкие рукава своего платья. Они болтались, цеплялись, невозможный риск. — Найдите мне что-нибудь простое. Плотное. С узкими рукавами. И передник. Кожаный или самый грубый холщовый.

Пока слуга бежал, я расплела свою косу и собрала волосы в низкий, тугой узел у самого затылка. Мне принесли простое серое платье и темный, просмоленный передник. Я удалилась и надела все это, чувствуя, как преображаюсь. Затем я плотно обвязала голову длинным платком, завязав его на затылке так, чтобы ни единой пряди не осталось на лице.

Поймала свое отражение в одном из принесенных зеркал: юная девушка в одежде конюха или мясника. Но это был мой хирургический халат. Моя униформа. И в этих одеждах я чувствовала себя увереннее, чем бы в любом бархатном платье.

Наступила самая ответственная часть. Я выбрала двух женщин постарше, с умными, спокойными глазами, не поддававшимися всеобщей панике.

— Вы и вы, — кивнула я им. — Ваши имена?

— Ильза, мисс.

— Клара, мисс.

— Хорошо. Сейчас вы помоете руки. Не просто сполоснете, а с мылом. Щеткой. Под ногтями не должно остаться ни крупинки грязи. Потом оботрете их этим, — я указала на кувшин с спиртом. — Будет жечь. Потерпите.

Я показала им пример, снова намыливая уже и без того чистые руки, скребя кожу щеткой до красноты. Потом вылила на ладони спирт. Холодный огонь обжег микротрещинки. Идеально.

Глава 18

Последние приготовления остались позади. Комната, залитая светом, инструменты, обваренные кипятком, две перепуганные, но послушные ассистентки. И маленький Артур, лежащий на боку, его больное ухо – зловеще-багровое и оттопыренное – было обращено ко мне.

«Ну что, Мария, пора показать им, что такое настоящая хирургия. Не колдовство, а ремесло. Ремесло против гноя и кости».

Я сделала глубокий вдох, вытесняя из себя остатки Анны-забитой мышки и Марии-испуганной попаданки. Остался только хирург. Холодный, собранный, сфокусированный. Мир сузился до свечи, до кончика скальпеля и до воспаленной кожи за ухом мальчика.

— Держи, — тихо сказала я Кларе, и она, замирая, подставила под ухо чистую медную миску.

Мои пальцы обхватили рукоять самого острого ножа. Они не дрожали. Совсем. Это была не моя заслуга – это мышечная память, годами вбитая в нейроны. Я приставила лезвие к коже позади ушной раковины, туда, где под ней бушевала инфекция.

«Режь уверенно. Один точный надрез. Без лишней крови».

Лезвие вошло в плоть. Я почувствовала упругое сопротивление кожи, а затем мягкое погружение. Из разреза тут же выступила алая кровь.

— Тампон, — скомандовала я Ильзе. Она, бледная как полотно, подала мне сверток стерильной льняной ткани.

Я промокнула кровь, обнажая операционное поле. Теперь нужно было углубиться. В этот момент Артур, даже в бреду, тихо вскрикнул и дернулся.

— Держи его крепче! — мой голос прозвучал резко, но без злости. Просто констатация факта.

Я вспомнила свой импровизированный анестетик. Еще до начала, пока готовили комнату, я попросила Лорена принести крепчайшего вина, сушеной валерианы и белены, что нашлась в аптечке самого Оливера. Сварила отвар, заставив мальчика выпить через силу. Примитивно, опасно, но лучше, чем ничего. Иначе он умер бы от болевого шока.

«Действуй, пока он спит».

Следующий надрез был глубже. Я рассекла мягкие ткани, обнажая белесую, шероховатую поверхность височной кости. И тут же я увидела. Тот самый очаг. Кость не была здоровой и плотной. Она выглядела пористой, больной, и из мелких ячеек сочился густой, зеленовато-желтый гной.

Вот он. Враг.

— Видишь? — тихо, больше для себя, прошептала я. — Не порча. Не сглаз. Просто гной. Банальный гной, который надо выпустить.

Я взяла простерилизованное шило. Острый кончик легко вошел в размягченную кость. Я сделала небольшое отверстие, расширила его.

И тут он хлынул. Гной. Пахучий, густой, смертоносный. Он хлынул в подставленную миску, и со зловещим, но таким желанным звуком, воздух наполнился тяжелым, сладковато-гнилостным запахом.

Ощущение было таким мощным, таким физическим, что у меня на мгновение потемнело в глазах от облегчения. Давление снято. Очаг вскрыт.

— Спирт. Промывать, — голос мой снова обрел твердость.

Клара, стараясь не дышать, лила мне в руки из кувшина мутный самогон, а я направляла струю прямо в рану, вымывая остатки заразы. Жидкость пенилась, смешиваясь с гноем и кровью.

Оставалось дренировать. Я взяла заранее приготовленную полоску мягкой, вываренной в кипятке кожи ягненка.

— Игла.

Мне подали самую большую иглу с широким ушком. С трудом продев кожную ленту через ушко, я осторожно провела ее через разрез в кости, оставив один конец снаружи.

— Вот так, — выдохнула я, начиная перевязку. — Теперь гною есть куда выходить. Этот «хвостик» не даст дырке зарасти раньше времени.

Я отступила от стола, и на меня сразу обрушилась усталость. Адреналин отступил. Все тело дрожало от напряжения.

«Все. Я сделала все, что могла. Теперь все зависит от его организма и от ухода. От того, не занесли ли мы инфекцию...»

Я стояла, тяжело дыша, вся в пятнах крови и спирта, и смотрела на свою работу. Чистая, дренированная рана. И бледный, но уже не искаженный болью мальчик, чье дыхание стало глубже и ровнее.

Глава 19

Тишина, наступившая после операции, была звенящей, хрупкой, как первый лед. Адреналин, что все это время гнал меня вперед, отступил, оставив после себя пустоту и мелкую дрожь в коленях. Я сделала шаг от стола и едва не пошатнулась: ноги стали ватными, в глазах поплыли темные пятна.

Сильная, теплая рука мгновенно поддержала меня под локоть, не дав упасть.

— Держитесь, — тихо сказал лорд Калдвелл. Его голос звучал приглушенно, сдавленно, будто его владелец забыл, как говорить на привычном ему языке власти, и сейчас учился заново: языком простого человеческого волнения.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и оперлась на спинку стула, переводя дух. Он не отпускал мою руку, и в этом жесте была не просто вежливость, а что-то большее: понимание, что я тоже на грани.

Он осторожно, словно боясь спугнуть, подошел к столу, на котором лежал Артур. Его взгляд скользнул по свежей, белой повязке, скрывавшей страшную рану, затем по бледному, но уже не искаженному гримасой боли лицу сына. Он наклонился ниже, прислушиваясь к ровному, глубокому дыханию, а не тому прерывистому хрипу, что раздирал грудь мальчика всего час назад.

— Он… будет жить? — спросил Эдмунд, и в его