Пышка в разводе. Пончик будет дуться! - Вера Ланская

Мехмет где-то во дворе чесал своё йодовое пузо и разговаривал с каким-то соседским дядькой, свекровь носилась по кухне, Айхан ел арбуз под навесом с видом философа, которому открылась истина через семечки, а я прошла мимо всех такая милая, домашняя, жена-жена, не подкопаешься. Даже улыбнулась. Даже рукой махнула.

Внутри, правда, сидела маленькая ведьма в халате и точила пилочку для ногтей. Я зашла в спальню, закрыла дверь, посмотрела на кровать, на шкаф, на его брошенную футболку, на зарядку у тумбочки и увидела телефон. Вот он. Лежит. Экран вниз. Как невинная рыбка на рынке. Ага, рыбка. Только пахнет от неё тухлым браком.

Я взяла телефон двумя пальцами, будто это не телефон, а улика с места преступления. Пароль я знала, конечно. Все жёны знают пароль. Просто одни делают вид, что не знают, другие проверяют раз в неделю, а третьи, как я, ждут правильного момента, чтобы открыть этот сундук и не упасть туда лицом. Разблокировала.

Сердце стукнуло так, будто я не переписку собиралась читать, а лезла в сейф турецкой мафии. Сначала открыла мессенджер. Там чатики. Работа, мама, Айхан, какие-то мужики, группа «Рыбалка брат» — вот это особенно смешно, потому что единственная рыба, которую Мехмет ловил последнее время, была блондинка с губами. Листаю дальше. И вот она. Имя сохранено как «Анна салон». Салон, значит. Ну конечно. Что же ещё.

У мужиков любовницы всегда то «Саша автомойка», то «Катя бухгалтерия», то «Игорь сантехник», который почему-то пишет сердечки в два часа ночи. Открываю. И тишина такая внутри наступает, неприятная, вязкая, как манка с комками. Потому что я вижу фото. То самое кафе.

То самое платье на ней. Его рука. Её ногти. Смайлики. «Скучаю». «Когда увидимся?» «Ты уехал с женой?» И он, мой доблестный спасатель, мой турецкий рыцарь с дырявыми ананасами, отвечает: «Не переживай, скоро вернусь. Она ничего не знает».

Я даже села. Не потому что сил не стало. А чтобы не начать бегать по комнате кругами и не искать сковородку. «Она ничего не знает». Ох, милый. Она знает.

Она уже знает так много, что тебе пора не крем от загара покупать, а бронировать место в мужском монастыре. Листаю дальше. Там прям сериал. Фоточки. Он ей пишет, что с ней ему легко. Что она красивая. Что в России ему одиноко. Что жена хорошая, но «другая». Другая! Я аж хмыкнула. Конечно, другая. Я, например, документы подаю так, что мужики потом три года слово «иск» слышат и дергаются. Я борщ могу сварить, слабительное подсыпать и в суде имущество отжать, не размазав тушь. Конечно, я другая.

Не силиконовая рыбка в коктейльном бокале, а женщина, у которой в сумке всегда паспорт, влажные салфетки и моральная готовность к войне.

Я начала быстро пересылать себе всё. Фото. Скрины. Сообщения. Видео, где он, видимо, отправляет ей воздушный поцелуй. Тут я уже не выдержала и прошептала: — Господи, Мехмет, ну ты хоть целуешься в камеру как человек, а не как карась у стекла. Сохранила. Всё сохранила. Каждую соплю. Каждое сердечко. Каждое его «моя сладкая». Особенно это. Моя сладкая, значит. А я кто? Диабет второго типа? Я сидела с его телефоном минут двадцать и чувствовала, как во мне вместо боли разгорается весёлый, злой азарт.

Вот такой, знаете, когда уже не плачешь, а начинаешь придумывать, как красиво поставить финальную точку, чтобы даже соседи потом пересказывали: «Была у нас тут одна русская. Ох и женщина. До сих пор Мехмет по ночам просыпается».

Я вернула телефон на место так же, как лежал. Даже угол наклона проверила. Юрист по разводам, детка. Улики надо брать так, чтобы объект пока не понял, что уже покойник в брачном смысле. Потом открыла свой телефон, посмотрела на папку с фотографиями и поняла: в телефоне это хорошо, но мало. Электронный формат — для суда.

А для семейного ужина нужно что-то душевное. Бумажное. Чтобы свекровь могла взять в руки, поднести к глазам, охнуть, приложить к груди и сказать что-нибудь трагическое на турецком. Чтобы Мехмет побледнел не только лицом, но и всеми своими обманными частями. Чтобы Айхан подавился чаем и потом сказал: «Ларисочка, ты гениальная». Короче, мне нужна была печать.

Я быстро переоделась, натянула сарафан, собрала волосы в пучок, который выглядел как «женщина идёт не за хлебом, а за справедливостью», и вышла из дома. Во дворе меня перехватила свекровь.

— Лариса, куда? — спросила она подозрительно.

Вот эта женщина могла бы работать в таможне. У неё взгляд сразу вскрывает чемоданы, карманы и моральный облик.

— Погулять, — сказала я и улыбнулась. — Голова жарко.

Она посмотрела на мою голову, потом на сарафан, потом на сумку. Видно было, что ей хочется спросить ещё, но тут на кухне что-то зашипело, и она понеслась спасать семейный ужин. Я перекрестилась внутренне всеми доступными мне органами и вышла за ворота.

На улице было жарко так, будто солнце решило лично участвовать в моём разводе и поджарить всех виновных заранее. Я шла по дороге, телефон в руке, фото в папке, сердце где-то между злостью и весёлым предвкушением. По пути меня обогнал дедушка на мопеде, крикнул что-то бодрое. Я ему махнула. Хороший человек. Не изменял мне. Уже плюс.

Потом прошла мимо лавки с фруктами, где вчера торговец пытался продать мне клубнику по цене моральной компенсации. Он меня узнал, поднял руку. Я крикнула: — Сонра! Потом! Сейчас развод! Он, конечно, ничего не понял, но уважительно кивнул. Вот что мне нравится в турках — даже если ты несёшь ерунду, они кивают так, будто ты сказала древнюю мудрость.

Копировальный центр нашёлся возле рынка. Маленький, душный, с вывеской, на которой я поняла только слово «foto». Этого достаточно. Захожу. Внутри женщина за стойкой, лет сорока, в очках, с лицом человека, который видел паспорта, визы, свадебные фото и, возможно, человеческие трагедии в формате 10 на 15.

Я подхожу, кладу телефон на стойку и начинаю объяснять. По-русски. Потому что когда женщина в ярости, она говорит на родном языке, а мир пусть подстраивается. —