Пышка в разводе. Пончик будет дуться! - Вера Ланская

Мне надо распечатать фотографии. Вот эти. Много. Все. Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. Она говорит что-то по-турецки. Я киваю так, будто понимаю. Потом понимаю, что не понимаю вообще. Открываю переводчик.

Пишу: «Мне нужно распечатать фотографии мужа с любовницей для семейного ужина». Переводчик думает. Потом выдаёт по-турецки такую длинную фразу, что мне самой стало страшно. Женщина читает. Медленно поднимает глаза. Смотрит на меня. Потом на мою руку. Видит кольцо.

Потом снова на фото, где Мехмет держит блондинку за руку. И вот тут у неё лицо меняется. Всё. Контакт установлен.

Международный женский союз сработал без визы.

Она берёт телефон, начинает листать фото, и чем дальше листает, тем выше у неё брови. На одном снимке Анна салон делает губки уточкой, на другом Мехмет улыбается так, будто выиграл конкурс «самый тупой муж месяца». Женщина цокает языком.

Потом смотрит на меня и что-то спрашивает. Я пожимаю плечами, показываю на кольцо, потом на фото, потом изображаю руками взрыв.

— Бум, — говорю. — Семья бум. Муж козёл.

Она, кажется, слово «козёл» не поняла, но по интонации уловила. Женщины вообще интонацию предательства понимают без слов. Она кивнула, поджала губы и начала печатать. Принтер зажужжал. Первая фотография вылезла медленно, торжественно, как приговор.

Я взяла её в руки и даже залюбовалась. Отличное качество. Видно всё. Его руку. Её маникюр. Его враньё на лице. Прямо семейная открытка: «Привет из Тулы, я испортил себе жизнь».

Пока печатались остальные, женщина изредка поглядывала на меня. Не осуждающе. Скорее с интересом. Может, думала, что русские женщины вообще приходят в копицентр как на войну: с телефоном, кольцом и глазами «сейчас будет весело». Я ей по-русски начала рассказывать, потому что молчать было невозможно.

— Понимаете, я его из воды, можно сказать, сердцем приняла. Он меня спас, я дурочка влюбилась. Свекровь терпела. Язык терпела. Айран этот кислый терпела. А он мне что? Анну салон! Салон, понимаете? Я юрист по разводам, я таких Анн салонов пачками в судах видела. Они сначала губки дуют, потом имущество делят так, будто сами ипотеку платили.

Женщина ничего не понимала, но кивала всё активнее. В какой-то момент даже принесла мне стакан воды. Вот. Не зря говорят: в женской беде язык не важен. Важны фото, кольцо и лицо мужика, которому скоро конец.

Когда пачка была готова, она сложила фотографии в конверт. Я посмотрела на толщину и довольно улыбнулась. Хорошая пачка. Сочная.

Для суда маловато, для ужина идеально. Я ещё попросила папку. Показала руками: открывается, закрывается. Она достала розовую папку с цветочками. Я аж просияла.

— Вот! — говорю. — То, что надо.

Десерт должен быть красивым.

Женщина улыбнулась впервые. Даже хихикнула. Потом что-то сказала и показала кулак. Видимо, пожелала удачи. Или предложила ударить его. В любом случае я была согласна.

Обратно я шла уже не как женщина, у которой муж завёл любовницу, а как режиссёр финальной сцены. В сумке лежала розовая папочка, а в ней — сладкое к ужину.

Я представляла, как все садятся за стол. Свекровь приносит пахлаву, чай, орешки. Мехмет улыбается, делает вид, что всё у нас хорошо. Айхан смотрит на меня своими глазами «Ларисочка, что ты опять придумала?».

А я такая встаю, поправляю сарафан и говорю: «А теперь десерт от русской невестки». И выкладываю фотографии. Одну. Вторую. Третью. Как карты таро. Вот карта «дурак». Вот карта «любовница». Вот карта «развод». Вот карта «мама, держите сердце».

Я даже остановилась у фруктовой лавки и купила коробочку рахат-лукума. Потому что нельзя же подавать голый скандал. Скандал должен идти с сахарной пудрой.

Торговец спросил что-то, я сказала:

— Для мужа. Последний сладкий подарок.

Он улыбнулся, видно, подумал романтика. Ага. Романтика. С начинкой из предательства и юридической практики.

Когда я вошла во двор, солнце уже опускалось, дом гудел вечерними звуками, где-то брякала посуда, свекровь командовала кухней, Мехмет смеялся во дворе.

Я остановилась у калитки и посмотрела на него. На красивого, загорелого, такого домашнего среди своих. Сердце на секунду всё-таки кольнуло. Потому что я ведь не робот. Я не папка с иском.

Я женщина. Я правда его любила. И, может, ещё где-то там, в самом глупом углу души, любила того мужчину, который вытаскивал меня из воды в Аланье, заворачивал в полотенце и говорил: «Не бойся, я рядом».

Только теперь рядом был не он. Рядом был мужик, который писал другой: «Она ничего не знает».

Я выдохнула, поправила сумку на плече и улыбнулась.

— Знает, Мехмет. Лариса всё знает.

И пошла в дом готовить десерт.

Глава 16

Лариса

Я стою посреди аэропорта с маленьким чемоданом и стаканом кофе, который стоит как половина моей месячной коммуналки, и думаю о том, что жизнь всё-таки умеет шутить.

Причём шутить так, что сначала хочется плакать, потом кого-нибудь придушить, потом снова плакать, а через пару месяцев уже рассказывать эту историю подругам под вино и ржать до икоты.

Вокруг толпы людей. Кто-то летит домой. Кто-то только начинает отпуск.

Кто-то тащит троих детей, пять чемоданов и выражение лица человека, который уже совершил ошибку. По громкой связи что-то объявляют на турецком, потом на английском. Где-то пищат сканеры. Кто-то ругается. Кто-то обнимается. Кто-то плачет. А я стою и понимаю, что моя турецкая сказка официально закончилась.

Вчерашний вечер до сих пор стоит перед глазами так ярко, будто его специально переснимают для сериала. Честно говоря, получилось красиво. Даже я собой немного горжусь. Не каждый день удаётся одновременно устроить семейный скандал международного масштаба, разоблачить изменщика и испортить аппетит целой семье.

Когда я достала свои фотографии и начала выкладывать их на стол одну за другой, выражение лица Мехмета стоило каждого потраченного лира. Я бы даже распечатала его отдельно и поставила в рамочку. Для настроения.

Свекровь сначала не поняла. Потом поняла. Потом начала хвататься за сердце. Потом за фотографии. Потом за сына. Потом снова за сердце. В какой-то момент мне