Пышка в разводе. Пончик будет дуться! - Вера Ланская

Сам Мехмет пытался что-то объяснять. Очень активно. Очень эмоционально. Мужики вообще удивительные существа. Пока их не поймали — всё прекрасно. Когда поймали — начинается фестиваль объяснений. Там и случайность, и недоразумение, и «ты всё неправильно поняла», и «мы просто разговаривали». Ага. Конечно.

Особенно фотография, где он держит свою Анну салон за коленку, прямо кричала о глубоком философском разговоре. Наверное, они обсуждали инфляцию или международные отношения.

Айхан, бедолага, сидел с таким лицом, будто ему одновременно стыдно за брата и смешно от того, что происходит. Единственный человек в этой семье, с которым я действительно нормально попрощалась. Мы даже обнялись. Он сказал, что будет скучать.

Я сказала, что тоже буду скучать. Немного. По нему. По рынку. По клубнике за три лиры. По морю. Всё остальное пусть остаётся в Турции. Особенно Мехмет.

Свекрови я тоже сказала пару ласковых. Душевно сказала. По-русски. От всего сердца. Она ничего не поняла, но по интонации догадалась. Женщины вообще прекрасно понимают интонации. Особенно когда другая женщина желает её сыну долгой, интересной и очень поучительной жизни. В тот момент я вдруг поняла одну простую вещь.

Дело ведь никогда не было в национальности. Не в Турции. Не в традициях. Не в языке.

Я терпела язык. Терпела семейные сборища. Терпела бесконечные разговоры о том, как правильно жить. Терпела советы. Терпела даже рассказы про героического Мехмета, который, по версии мамы, в детстве едва ли не медведей побеждал. Проблема была не в этом.

Просто иногда люди оказываются не очень хорошими людьми. Вот и всё. И неважно, где они родились.

Я делаю глоток кофе и смотрю через огромное стекло на самолёты. Огромные белые машины стоят на полосе и ждут своих пассажиров. Им всё равно, кто кого бросил, кто кому изменил и кто кому подсыпал слабительное в кофе. Иногда я даже завидую самолётам. Они просто летят вперёд. Не оглядываются. Не пишут бывшим. Не проверяют переписки. Не устраивают семейные советы.

Где-то внутри всё равно сидит лёгкая грусть. Не по Мехмету. Нет. По той Ларисе, которая год назад прилетела сюда впервые. Загорелая, счастливая, влюблённая идиотка. Она смотрела на спасателя с красивой улыбкой и думала, что встретила своего человека.

Хотела семью. Хотела любовь. Хотела вместе стареть. Смешная такая. Даже жалко её немного. Но без неё не было бы меня сегодняшней. А сегодняшняя Лариса уже знает одну важную вещь: если мужчина познакомился с тобой на пляже, это ещё не значит, что он русалка твоей судьбы. Иногда это просто мужик в шортах.

Мимо проходит семья с детьми. Один мальчишка тащит огромного плюшевого верблюда почти своего роста. Я улыбаюсь. Жизнь продолжается. Ничего страшного не случилось. Меня не предали навсегда. Меня не сломали. Меня не оставили без будущего.

Мне всего тридцать пять. У меня есть работа, квартира, чувство юмора и огромное желание больше никогда не выходить замуж за человека, которого знаю меньше времени, чем свою любимую сковородку.

По громкой связи объявляют посадку на мой рейс. Сердце почему-то делает небольшой кульбит. Всё. Финал. Конец турецкой главы моей биографии. Я беру чемодан за ручку. Маленький. Лёгкий. В отличие от того багажа, который я сюда привезла год назад. Тогда я тащила надежды, ожидания и розовые мечты. Сейчас везу только купальник, пару сувениров и жизненный опыт.

Я качу чемодан по блестящему полу аэропорта и вдруг улыбаюсь сама себе. Спасибо, Турция. Спасибо за море. За клубнику. За Айхана. За уроки. За фотографии. За то, что показала мне правду до того, как я потратила на этого мужчину ещё десять лет жизни.

Возле выхода я останавливаюсь на секунду и смотрю в огромное окно. Где-то там остаётся Мехмет. Его мама. Его дом. Его проблемы. Его любовница. Его объяснения. Всё это больше не моё.

— Ну что, Лариса Ивановна, — говорю я себе тихо. — Полетели домой.

И впервые за очень долгое время мне действительно хочется вернуться домой... в место, где для меня все так привычно.

Глава 17

Лариса

После Турции я втянулась в работу так быстро, будто не из отпуска вернулась, а из санатория для нервной системы, где вместо массажа тебе показывают переписку мужа с любовницей и учат дышать через бумажный пакет.

Первые дни я ходила по квартире, разбирала чемодан, находила в карманах песок, квитанции, какие-то турецкие фантики, одну серёжку без пары и остатки своей дурости, которую пришлось выметать из головы веником. Мехмет писал каждый день. То «пончик, прости», то «я всё понял», то «мама плачет», то «Айхан спрашивал про тебя».

На последнем я, конечно, зависла на пару секунд, потому что Айхан был единственным человеком из той семейки, которого мне хотелось вспоминать без желания перекреститься степлером. Но потом всё равно закрыла чат.

Потому что нельзя возвращаться туда, где тебя уже один раз сделали декорацией к чужой лжи. У меня, знаете ли, не музей женской терпеливости, чтобы экспонаты хранить.

Работа встретила меня родной суетой: стопками бумаг, истериками в коридоре, клиентками с глазами «скажите, что я выживу», мужиками с лицом «я вообще случайно оказался в чужой квартире в трусах» и кофемашиной, которая кашляла так, будто тоже пережила развод. И я вдруг поняла, что скучала.

Скучала по этому хаосу, по запаху бумаги, по щелчкам принтера, по своей сумке с документами, по моменту, когда женщина садится напротив меня, мнёт салфетку, шепчет: «Я боюсь», а я открываю папку и говорю: «Бояться будем потом, сейчас будем считать имущество».

В этом была моя сила. Не в том, что я не плакала. Плакала, ещё как. В подушку, в душе, над чеком из Турции, где была куплена та самая пахлава, которую я больше в рот не возьму. А в том, что утром я красила ресницы, брала документы и шла работать. Потому что жизнь, как выяснилось, не заканчивается вместе с браком.

Она, зараза, даже кофе требует по расписанию.

Сегодня день выдался удачный. Прямо такой, когда хочется купить себе что-нибудь вредное и съесть это без чувства