Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

Она была бледнее, чем в тот приезд, — если это вообще было возможно. Под глазами лежали тени, синеватые, глубокие, как у человека, который давно не спал; губы потрескались, покрылись тонкими корочками; а на щеке, у самого виска, я заметила бледный желтоватый след — почти заживший, но всё-таки заметный, длинный, узкий, как след от трости или от хлыста. Она стояла, не поднимая глаз, и когда я остановилась перед ней — шагах в двух, так близко, что слышала её дыхание, — присела в книксене: неуклюжем, торопливом, будто боялась, что её прогонят прежде, чем она успеет сказать хоть слово, будто собиралась это сделать тысячу раз в уме и всё равно не приготовилась.

— Мадам Ольтова, — сказала она тихо. Голос у неё был хрипловатый, надтреснутый, как у человека, который давно не разговаривал или долго плакал, — и в этом голосе было столько всего, что мне захотелось отвернуться. — Простите меня. Я пришла без приглашения. Я знаю, что это дурно. Я не буду ничего просить, кроме одного: позвольте мне остаться. Ненадолго. Или надолго — как скажете. Я буду работать. Со всеми. Как все. Я умею… — она запнулась, и на щеках у неё проступили пятна, — … я умею немного. Шить. Готовить. Считать. Читать. Я могу ухаживать за садом. Я не боюсь работы. И я готова принести магическую клятву верности. Сейчас. Если вы позволите.

Она замолчала — и наконец подняла глаза. И я увидела в них то, что видела в тот день за столом, только теперь это было не предупреждение, а просьба: чистая, голая, беззащитная. Она смотрела на меня, как смотрят на последнюю дверь, которая ещё не закрыта, — с отчаянием и с надеждой одновременно, и в этом взгляде не было ни хитрости, ни расчёта, ни привычной покорности. Только страх, что сейчас её отправят обратно.

Гвен стояла у крыльца, скрестив руки, и смотрела на неё тяжёлым, недоверчивым взглядом — так смотрят на чужого, который ещё не доказал, что свой. Ирма вышла следом, встала в дверях и молчала, но в её молчании не было враждебности, только внимательность. Марта появилась последней — вытерла руки о фартук, оглядела Сальму с ног до головы, задержалась на следе у виска — долго, пристально, — и я увидела, как у неё дёрнулась щека: один раз, коротко, будто от боли. Бертран не вышел, но я знала, что он где-то рядом — за углом конюшни, в тени, — и что если что, он появится прежде, чем кто-либо успеет пожалеть.

— Сальма, — удивилась я — и удивилась по-настоящему, не притворно. — Ты пришла одна? Пешком?

— Да, — ответила она. — Через пустошь. Дорогу я знаю. Я вышла затемно.

Я представила это: тонкая, сутулая девушка, в сером платье, с котомкой на плече, идёт через пустошь в темноте, по разбитой дороге, мимо оврага, мимо болота, одна, — и у меня внутри что-то сжалось. Четыре версты по пустоши, в темноте, без фонаря, без провожатого. Она могла сгинуть. Могла утонуть. Могла заблудиться и замёрзнуть. И она знала это — и всё равно шла.

— Тебя ищут?

Она помолчала — не долго, секунду, две, — глядя в землю, и потом произнесла:

— Наверное. Но недолго. Отец не станет тратить время на то, что уже решил отдать. — И, увидев, как я нахмурилась — наверное, у меня дрогнуло лицо, — добавила быстро, будто боялась, что я передумаю: — Он хотел выдать меня замуж. За старого вдовца из-за реки. У него двое детей и дурной нрав. Я не хочу. Я не могу. Я лучше буду работать у вас в саду, чем жить в чужом доме с чужим человеком. Я знаю, что это позор для семьи. Я знаю, что меня могут проклясть. Мне всё равно.

Она проговорила это ровно — без слёз, без жалоб, без дрожи в голосе, — и от этого её слова весили в десять раз больше. Я смотрела на неё — на бледное лицо, на потрескавшиеся губы, на след у виска, — и думала о том, что эта девушка, которую я видела один раз в жизни, за одним столом, за одной чашкой чая, сделала то, на что я, может быть, не решилась бы. Она ушла. В темноту. В никуда. К чужим людям. Потому что там, откуда она ушла, было хуже, чем в темноте.

Я посмотрела на Марту. Марта поджала губы — тонкие, бесцветные, — помолчала, потом сказала:

— Клятва — это не шутка. Магическая клятва верности держит крепко. Если она её принесёт, обратной дороги у неё не будет. И у нас не будет.

— Я знаю, — ответила Сальма. — Я поэтому и пришла.

Я посмотрела на Гвен. Та повела плечом — широким, зелёным, — и фыркнула:

— Пусть работает. Посмотрим.

Я посмотрела на Ирму. Ирма тихо проговорила, и в её голосе была та мягкость, которая появлялась у неё только в самые важные минуты:

— У неё руки дрожат. Она голодная. Я её накормлю.

Я посмотрела на Сальму. Она стояла передо мной — некрасивая, усталая, с котомкой на плече, в которой, наверное, было всё, что у неё осталось: пара рубах, гребень, может быть, книга, — и я вдруг увидела в ней себя. Ту себя, которая когда-то стояла на лестнице в подъезде и не знала, что будет дальше. Ту себя, которая шла в этот дом — в чужой мир, в чужую жизнь, — не зная, примут ли её. Ту себя, у которой не было ничего, кроме готовности работать и надежды, что хоть где-то её не прогонят. Я узнала этот взгляд — взгляд человека, которому некуда идти. Я знала его слишком хорошо.

— Хорошо, — решилась я. — Оставайся.

Сальма вздрогнула — всем телом, как от холода, — и глаза у неё расширились, будто она не верила, что это так просто, будто готовилась к долгим уговорам, к торгу, к унижению, к чему угодно, но только не к этому — к короткому «оставайся», сказанному без условий.

— Но сначала — клятва, — продолжила я. — И запомни: у нас тут не баронский дом. Работают все. Кормят всех. Ссорятся все. И никто никого не бьёт. Если ты это принимаешь — проходи. Если нет — скажи сейчас, и я дам тебе хлеба на дорогу.

Она опустилась на колени прямо в пыль у калитки — тяжело, неловко, как падают, а не как встают на колени, — и я не успела её остановить. Гвен