Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

пила воду, потому что чай кончился ещё в начале лартаса, и в её лице было что-то прозрачное, как у человека, который давно не ел досыта. Сальма села с краю — тихо, как мышь, — но глаза у неё были внимательные, живые, и я знала, что она будет слушать: она умела слушать так, как не умела говорить. Я села напротив Марты. Бертрана не было — он ушёл в лес ещё днём и вернётся, может быть, к утру, — и даже если бы он остался, он всё равно не стал бы участвовать в разговоре: он приносил добычу, чинил, работал, но решения принимали мы. Так уж вышло само собой.

— Ну что, — предложила я, положив ладони на стол — на тёмные, исцарапанные доски, на царапины, оставленные чьими-то ножами, чьими-то монетами, чьими-то пальцами. — Давайте по-честному. Что у нас осталось?

Марта ответила не сразу. Она встала — тяжело, опираясь на стол, — ушла в кладовую и вернулась с жестяной миской, в которой лежало то, что когда-то было кладовой. Теперь это были крошки: горсть крупы — серой, мелкой, с пылью на дне, — может, на пару дней, если варить так, чтобы вода перебивала вкус. Несколько банок солений — Гвен пересчитала их вслух, тыча пальцем в стекло: «Три». Полбанки мёда — Марта отмерила ложкой, подержала её в воздухе, взвешивая, и сказала: «Два дня, если понемногу». Сушёные травы — их было много, целые пучки под потолком, — но травой сыт не будешь, и это знали все. Соль — почти вся вышла, осталась на самом дне мешочка, и Марта уже смешивала её с золой, чтобы растянуть, чтобы хватило хоть на что-то.

— Муки нет, — сказала Марта ровно. Голос у неё был сухой, как всегда, но в этой сухости не было ни паники, ни отчаяния — только счёт, только голые цифры, как в её кладовой. — Крупы — на три дня, если есть по полной ложке на человека. Но полной ложки не будет. Я дам по половине. Значит, на шесть дней, если варить каждый день.

Я кивнула. Половина ложки — это была не еда, это была память о еде, вкус на языке, который исчезал прежде, чем успевал дойти до желудка. Я уже знала это по себе: после такой похлёбки желудок всё равно ныл, всё равно просил, всё равно сводило под рёбрами.

— Мяса нет? — спросила я.

— Бертран вчера принёс зайца, — ответила Гвен. Она сидела, расставив колени, положив руки на них, и её зелёные пальцы были в занозах. — Мы его съели. Сегодня он ушёл снова. Но он не каждый раз возвращается с добычей. Лес не бесконечный. Он приносит птицу, иногда рыбу, но этого мало на шестерых. И он приносит не для того, чтобы мы делили это на неделю, — он приносит, чтобы мы съели это сегодня.

— Огород? — спросила я.

Марта покачала головой — медленно, устало, как качают головой, когда уже всё сказано и всё пересчитано.

— Я посадила всё, что могла, ещё в ортансе. Лук, репа, немного капусты, зелень. Но урожай будет только к середине лета. Сейчас там — зелень, тонкая, как волос, бледная, водянистая. Её можно есть, но ею не наешься. Она для вкуса.

Ирма подала голос из угла — тихо, как всегда, но в этой тихости была своя твёрдость:

— Я могу собирать травы. Дикие. Я знаю, какие съедобные, какие нет. Их много в лесу, на пустоши, у ручья — щавель, дикий лук, что-то вроде мяты, что-то горькое, что идёт в похлёбку. Но травы — это не еда. Это то, что кладут в еду, чтобы она казалась сытнее.

— Значит, — подвела я итог, и голос у меня прозвучал глухо, — у нас есть шесть дней крупы. Полтора дня мёда. Три банки солений. Травы. Зелень из огорода. И то, что принесёт Бертран — если принесёт.

Тишина. Гвен сжала кулаки — большие, зелёные, в занозах и ссадинах, — и костяшки побелели, хотя на зелёной коже это было почти незаметно. Ирма опустила глаза — светлые, прозрачные, — и стала похожа на человека, который считает в уме что-то, чего не хочет говорить вслух. Сальма сидела неподвижно, сложив руки на коленях, но я видела, как шевелятся её губы — быстро, беззвучно, — как человек, который умеет считать и считает сейчас, потому что это единственное, что она может сделать. Марта смотрела на меня в упор — не мигая, тяжело, — и в её взгляде не было паники, не было страха, не было растерянности. Только ожидание. Она знала, что делать. Она знала это давно, может быть, с самого начала. Она просто хотела, чтобы это сказала я.

— Итак, — сказала я, положив ладони на стол. — Надо решать. Что едим, что продаём, что просим, что берём в долг. Говорите все. По очереди.

Марта начала первой. Она всегда начинала первой, потому что была самой старшей и самой упрямой — и потому что за её упрямством стояло что-то, чего не было у нас: память о том, как выживали раньше, до нас, до этого дома, до всего.

— Продать нечего, — пожала она плечами. — Безделушки я не трону. Они на самый чёрный день, а этот день — ещё не самый чёрный. Денег нет. Просить — гордость не позволит. Но гордость — не еда. Я предлагаю: идти в деревню и договариваться. Не просить — договариваться. За работу. За будущий урожай. За яблоки, которые будут осенью. Мы уже так делали с забором. Мужики согласились. Они согласятся снова.

— На что менять? — спросила Гвен. Она подалась вперёд, упёршись локтями в стол, и скамья под ней скрипнула. — У нас нет ничего, кроме обещаний.

— Обещания — это тоже товар, — заметила Марта. Она не повысила голоса, не постучала по столу, не сдвинула брови — просто сказала, и в этой простоте была такая уверенность, что спорить с ней не хотелось. — Если мы выживем, у нас будет урожай. Большой. Я видела, как цветут деревья. Такого не было двадцать лет. Мужики это знают. Они приезжали, смотрели. Они поверят.

— А если не поверят? — спросила Гвен. Она подалась вперёд, упёршись локтями в стол, и скамья под ней жалобно скрипнула.

— Тогда будем работать, — ответила Марта. — В деревне всегда нужны руки. Я могу шить — шить я умею лучше всех в округе, меня бабка учила. Ирма может лечить — травами, руками,