Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

словом. Сальма может считать — она считает быстрее меня, я видела. Ты можешь таскать — тебе равных нет. Валентина может говорить — она умеет так сказать, что слушают. Мы не попрошайки. Мы работники.

Гвен помолчала — долго, обдумывая, — потом кивнула. Медленно, тяжело, как кивают, когда соглашаются не потому, что убедили, а потому, что нечего возразить.

— Ладно. Но я предлагаю другое. Лес. Бертран приносит мало — он один, и он не всегда возвращается. Я могу ходить с ним. Я сильная. Я могу ставить силки — я умею, меня учил дед. Ловить рыбу — я знаю, где в ручье ямы, где стоят окуни. Собирать яйца — я знаю, где гнёзда, какие птицы где вьют. Я орчиха — я выросла в лесу, я там всё знаю. Я могу приносить больше, чем он один.

— Ты нужна здесь, — сказала Марта. Голос у неё стал жёстче.

— Я нужна там, — отрезала Гвен. — Здесь ты, Ирма, Сальма и Валентина. Вы справитесь без меня днём — воды натаскаете, кашу сварите, за огородом присмотрите. А я буду возвращаться к вечеру с добычей. Или не возвращаться — если уйду далеко. Но я буду приносить.

— Хорошо, — кивнула я. — Гвен — лес. Кто ещё?

Ирма подняла голову. Она говорила тихо, но её все слушали — потому что она говорила редко, и когда говорила, это было важно.

— Ручей, — сказала она. — За холмом, там, где пустошь спускается в низину, есть ручей. В нём рыба. Небольшая, но много — плотва, гольцы, что-то вроде форели. Я могу сделать верши из ивовых прутьев. Я умею — меня учила мать. Мы будем есть рыбу. Это не заяц, но это белок. И ещё — коренья. Я знаю, какие корни съедобны: рогоз, дикая репа, что-то вроде сельдерея, только горькое. Я могу накопать. Это тяжело — копать в глине, руками, — но это еда.

— Хорошо, — сказала я. — Ирма — ручей и коренья. Сальма?

Сальма впервые за весь вечер подняла глаза и посмотрела на меня прямо — не исподлобья, не в пол, не в сторону, как привыкла. Она не стала отводить взгляд, как раньше, когда её спрашивали о чём-то важном.

— Я могу писать, — сказала она. — Я умею писать письма — ровным почерком, с правильными обращениями, так, как учат дочерей баронов. И считать — я считаю быстро, в уме, я считала, пока вы говорили. Я могу пойти в деревню с Мартой и говорить с мужиками: не как баронесса, а как работница. Они меня знают — они видели меня у кареты. Они знают, что я ушла от отца. Они будут меня слушать — хотя бы из любопытства, хотя бы чтобы потом рассказать. А ещё… — она замялась, и на щеках у неё проступили пятна, — … я знаю, где у отца амбары. Я знаю, сколько у него зерна и где оно лежит. Я не предлагаю воровать — я никогда не буду воровать. Но если мы придём к нему и попросим — не как дочь, а как соседи, как люди с холма, — он, может быть, даст. Не мне. Вам. Из гордости. Чтобы показать, что он не злопамятный. Чтобы все видели, какой он великодушный.

— Ты готова пойти к отцу? — спросила я. Я смотрела на неё и не могла поверить, что эта девушка, которая месяц назад стояла у калитки с котомкой, теперь говорит такие слова.

— Я готова пойти куда угодно, — сказала Сальма. — Я ела вашу кашу. Я буду отрабатывать.

Марта посмотрела на неё долгим взглядом — тяжёлым, испытующим, — и кивнула: неохотно, но кивнула.

— Ладно, — сказала я. — Значит, так. Первое: завтра Марта и Сальма идут в деревню. Договариваются о работе — за еду, за крупу, за муку. Не просят. Предлагают. Второе: Гвен начинает ходить с Бертраном в лес. Если он против — пусть скажет, но я думаю, он не будет. Третье: Ирма — ручей и коренья. Четвёртое: я остаюсь здесь. Сад, дом, огород. И я иду к барону. Одна.

— Нет, — сказала Марта. Голос у неё был твёрдый, как камень в фундаменте, и в этом «нет» было столько, что я не сразу нашлась что ответить.

— Почему? — спросила я. — Он богат. У него амбары. Ему выгодно, чтобы мы выжили.

— Ему выгодно, чтобы мы выжили под его рукой, — отрезала Марта. Она смотрела на меня в упор, и в её глазах не было ни страха, ни подобострастия — только та упрямая, старая, крестьянская правда, которую не переспоришь. — Ты пойдёшь просить хлеба — а вернёшься с долговой бумагой. Он не даст ничего даром. Он даст в долг — и осенью, когда сад даст урожай, потребует вдесятеро. А если не отдадим — заберёт холм. Он этого и добивается. Он ждёт, когда мы придём к нему сами. Это его условие. Это его игра.

— А если не в долг? — спросила Сальма тихо — так тихо, что её едва было слышно. — Если просто попросить? Как соседи? Как люди с холма?

— Ты его дочь, — ответила Марта, не оборачиваясь. — Ты лучше нас знаешь, как он даёт.

Сальма опустила глаза и не сказала больше ни слова. Это было красноречивее любых слов — и страшнее любых слов. Я вспомнила след у её виска, почти заживший, но всё ещё заметный, и подумала: она знает. Она знает, как он даёт. Она знает это лучше всех нас.

Гвен, сидевшая на скамье — тяжёлая, неподвижная, — хмыкнула и сказала:

— Я согласна с Мартой. Лучше с голоду помереть, чем ему кланяться. Мы уже один раз ему дверь показали. Второй раз не будем.

Ирма, тихо, из угла — почти шёпотом, но так, что все услышали:

— К нему нельзя. Он возьмёт больше, чем даст. Так всегда бывает с такими людьми.

Я молчала. Я думала о том, что они правы — и о том, что мне всё равно придётся что-то делать. Барон был единственным, у кого было зерно в избытке — амбары, полные до краёв, тёплые, сухие, с мышами и запахом ржи. Но барон был и единственным, кто хотел нас проглотить — не спеша, с улыбкой, с мягким голосом, с «похвально, похвально». Просить у него — значит дать ему повод. Значит, признать, что мы слабы. Значит, открыть дверь, которую мы только что заколотили новыми досками, пахнущими яблоней.

— Хорошо, — сказала