Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

от ежевики и сучьев. Увидела мою ногу — распухшую, замотанную в платок, — увидела сундук в моих руках, увидела лицо Сальмы, бледное и серьёзное, — и остановилась. Замерла, как будто наткнулась на невидимую стену.

— Ногу подвернула, — сказала я. — На тропе. Марта ушла в деревню одна. А это… — я приподняла сундук, и он звякнул, тихо, глухо, — … это из земли. Под яблоней. Я упала прямо на него.

Гвен молчала. Долго. Потом подошла — тяжело, уверенно, — взяла сундук из моих рук, взвесила на ладони: тяжело. Очень тяжело. И вернула мне, не сказав ни слова, — но в этом молчании было всё: и удивление, и понимание, и что-то похожее на суеверный страх. Она подставила плечо — широкое, крепкое, зелёное, — и повела меня в дом.

— Ирма? — спросила я.

— У ручья, — сказала Гвен. — Вернётся к вечеру.

Ирма вернулась, когда солнце уже садилось — красное, низкое, за холмом, — и вошла тихо, как всегда: с корзиной, полной мелкой рыбы, серебристой, блестящей, и с пучком кореньев, тёмных, узловатых, пахнущих землёй. Увидела меня с перевязанной ногой, увидела сундук на лавке — железный, тяжёлый, чужой, — увидела лица, — и замерла на пороге, не снимая корзины с плеча.

— Откуда деньги? — спросила она. Голос у неё был тихий, но в этой тихости было столько, что все обернулись.

— Из земли, — сказала я. — Я упала. Под яблоней. Сундук.

Ирма поставила корзину — медленно, аккуратно, чтобы не помять рыбу, — подошла, села рядом и посмотрела на сундук долгим взглядом. Она не трогала его. Не открывала. Просто смотрела.

— Сад отдал, — сказала она тихо. Не спросила — сказала, как говорят о том, что знают точно.

— Да, — согласилась я.

Гвен жарила птицу на вертеле — над огнём, на железном пруте, — и жир капал в угли, шипел, пахло жареным мясом, и от этого запаха у меня кружилась голова. Ирма перебирала коренья — чистила, складывала в чугунок. Сальма сидела у окна и смотрела на дорогу — на ту самую дорогу, по которой ушла Марта, — и не отводила глаз. А я держала на коленях железный сундучок и слушала, как в печи трещат дрова, и как за окном шумит сад — тихо, ровно, будто дышит, — и представляла себе, как где-то далеко, на пустоши, идёт по дороге маленькая приземистая женщина с несколькими серебряными монетами в кармане передника.

Мы ждали Марту.

Глава 12

Марта вернулась к вечеру, когда солнце уже коснулось края холма и сад стал розовым от заката — не белым, не зелёным, а розовым, тёплым, будто кто-то прошёл по нему с фонарём. Мы услышали телегу издалека — скрип колёс, фырканье лошади, — и Сальма, сидевшая у окна — так и не отошедшая, так и не отводившая глаз от дороги, — первой вскочила и выбежала на крыльцо. Я за ней — хромая, опираясь на палку, которую Ирма вырезала мне из ореховой ветки: гладкую, светлую, ещё пахнущую деревом. Гвен вышла следом, вытирая руки о передник — на нём оставались тёмные полосы от птичьей крови. Ирма осталась в доме — но я знала, что она слышит: она всегда всё слышала.

Телега была не наша. Наша, рассохшаяся и скрипучая, с колесом на честном слове, стояла под навесом. Это была чужая телега — крепкая, с высокими бортами, с крепкими, новыми колёсами, запряжённая сытой гнедой лошадью, гладкой, блестящей, с расчёсанной гривой. А правил ею староста из Гнилых Ключей — тот самый мужик с широкими плечами и обветренным лицом, с которым мы ударили по рукам, когда ставили забор. Он остановил лошадь у калитки, спрыгнул — легко, несмотря на годы, — обошёл телегу и подал руку Марте. Марта приняла руку без улыбки, но и без спешки — как человек, который умеет принимать помощь, не кланяясь, — и спустилась на землю, и я увидела, что она устала: глубокие тени под глазами, побелевшие губы, спина прямая, но с усилием.

И я увидела, что телега полна. Мешки — тугие, тяжёлые, с крупой и мукой, — стояли в ряд, как солдаты. Горшки, обмотанные соломой. Свёртки в тряпице, аккуратные, перевязанные верёвкой. Плетёная корзина, из которой торчали зелёные перья лука — свежего, яркого, — и пучок моркови, и что-то ещё, тёмное, круглое. Кусок масла, завёрнутый в холст — жёлтый, плотный, — и круг сыра, твёрдого, с чуть подсохшей коркой. И поверх всего — тушка молочного поросёнка: розовая, чистая, с подвернутыми ножками, с гладкой кожей, какая бывает только на праздничном столе, какая бывает только у людей, которые едят досыта. Я смотрела на него и не могла поверить — не могла заставить себя поверить, — потому что не ела мяса, настоящего, свежего, не птицы и не зайца, с того самого дня, как попала в этот мир.

Староста снял шапку — простую, войлочную, с пятнами пота на тулье, — кивнул мне и произнес:

— Хозяйка, Марта ваша всё скупила. До копейки. Сказала — на всех. Ну, я и подвёз. Тяжело одной-то.

— Спасибо, — сказала я. Голос у меня дрогнул, и я не стала это скрывать. — Проходите. Отдохните. Мы вам нальём… — я запнулась, потому что налить было нечего: ни чая, ни вина, ни даже воды в чистой посуде, — … воды.

— Не, — он махнул рукой — широкой, загрубевшей, с обломанным ногтем. — Мне обратно. Светлого времени мало. Но за яблоки — помню. Осенью приеду. С корзинами.

Он уехал — тяжело поднялся на козлы, дёрнул вожжи, — и телега покатила по дороге, громыхая по колеям, и долго ещё было слышно, как скрипят её колёса, как фыркает гнедая, как удаляется всё это — чужое, доброе, неожиданное. Мы остались стоять у калитки — вчетвером: я, Сальма, Гвен и Марта, — и смотрели вслед, пока телега не превратилась в точку, в пылинку, в ничто. Марта вытерла руки о передник — медленно, устало, — и приказала коротко:

— Разгружайте.

Мы разгружали телегу до темноты — пока небо из розового стало сизым, потом тёмно-синим, потом чёрным, и на нём высыпали звёзды. Мешки с мукой — два, тяжёлые, полные, мягкие, как живые; я взялась за угол, Гвен за другой, и мы несли, и мука пылила, и я вдыхала эту пыль, и она казалась мне слаще мёда. Мешок крупы — большой, тяжёлый, с крупными зёрнами, которые перекатывались внутри, как галька. Мешок соли — небольшой, но плотный, увесистый, и я держала