Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

соломой, — и укрылась одеялом, которое пахло дымом и травами. За окном шумел сад — ровно, тихо, как дышит большое живое существо; цвели яблони; и в доме — впервые за всё время — пахло не сыростью и пустой кашей, а хлебом, мясом и молоком. Этот запах стоял в комнатах, в сенях, в кладовой, и от него кружилась голова, и он был слаще любого вина. Я лежала и слушала, как в темноте дышат мои люди: Гвен — тяжело, с присвистом; Ирма — тихо, почти неслышно; Сальма — неровно, как дышат люди, которые ещё не привыкли спать спокойно; Марта — ровно, глубоко, как дышат те, кто знает, что сделал всё, что мог. Бертран не дышал в доме — он был в конюшне, с лошадьми. Я лежала и думала: сегодня мы ели. Завтра будем работать. Послезавтра придут мужики за яблоками — те самые, что помогали ставить забор, что поверили нам в долг, что приедут осенью с корзинами. А золото полежит. Полежит под половицей — тёплое, тяжёлое, нетронутое, — до того дня, когда оно понадобится. И я очень надеялась, что этот день настанет не скоро.

Глава 13

Еды хватило на две недели — ровно, как и рассчитывала Марта. Поросёнок вышел на три дня, если считать по-честному, с костями и жиром, с обрезками, с тем, что обычно выбрасывают; вяленое мясо растянули на неделю, отрезая по тонкому ломтику, по волокну; мука и крупа ушли в похлёбки и кашу, которая впервые за долгое время была не пустой, а густой — с луком, репой и морковью, с маслом, с солью. Гвен приносила птицу — не каждый день, но через день, иногда два; она уходила в лес затемно и возвращалась к вечеру, усталая, исцарапанная, и в её мешке то билась, то затихала, то была тишина. Ирма ставила верши на рыбу — ивовые, плетёные, хитро устроенные, — и возвращалась с корзиной мелкой серебристой мелочи, которую мы жарили на топлёном жире, и от этого запаха — жареной рыбы, жира, лука — дом переставал пахнуть нуждой. Бертран уходил в лес и возвращался то с зайцем, то с уткой, то ни с чем, — и тогда молча садился у печи и чинил упряжь, и в его молчании не было ни оправданий, ни вины.

А потом еда кончилась. Не сразу — постепенно, как всегда бывает: сначала вышли овощи, потом жир, потом сыр — последний кусок Марта разделила на шестерых и выдала поровну, никому не больше и никому не меньше, и Сальма, получив свою долю, посмотрела на неё долгим взглядом, будто не верила, что ей дают как всем. Осталась только крупа на дне мешка — серая пыль, смешанная с катышками, — немного соли, и то, что приносили из леса и с ручья. И вот тут мы снова сели считать. И снова считать было нечего.

Но зато сад — сад жил. Я выходила утром на крыльцо — на скрипучие ступени, которые так и не починили, — и смотрела на деревья, и сердце у меня сжималось не от голода, а от чего-то другого. На ветках, среди тёмной зелени, висели первые плоды — маленькие, ещё зелёные, твёрдые, размером с ноготь, — и их было много. Не везде: на старых яблонях меньше, на подкормленных больше, — но они были. Настоящие. Будущий урожай. Я трогала их пальцами — осторожно, как трогают что-то живое, — проверяла, не сбил ли ветер, не пошла ли тля, не скрутились ли листья, и говорила себе: если доживём до конца лета, эти яблоки нас прокормят. Если доживём. Если не умрём раньше.

Барон не давал о себе знать. Ни через неделю, ни через две, ни к середине лартаса — ни всадника, ни кареты, ни письма, ни слуха. И это напрягало сильнее, чем если бы он приехал: когда человек приезжает, ты знаешь, чего ждать, ты видишь его лицо, слышишь его голос, можешь приготовиться. Когда он молчит — ты ждёшь всего сразу, и это ожидание выматывает больше любой работы. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к дороге: к каждому скрипу, к каждому стуку, к каждому шороху за окном. Сальма — тоже. Она не говорила об отце — ни разу, ни словом, — но я видела, как она замирает, когда слышит скрип колёс или лай собак; как у неё каменеет лицо; как она смотрит на дорогу, стоя у окна, и не отходит, пока не убедится, что это не он.

Марта хмурилась — глубже обычного, — и говорила:

— Не дёргайтесь. Не приехал — и хорошо. Значит, занят чем-то другим.

Но по вечерам она стала запирать дверь на засов — тяжёлый, железный, который до этого висел без дела, — и проверять ставни, и Бертран стал уходить в лес реже и возвращаться раньше, и я знала, что это значит: он остаётся рядом, потому что чует опасность, потому что зверь в нём знает то, чего не знаем мы.

Однажды вечером, когда мы сидели за пустым столом — на столе стояла похлёбка из последней крупы с крапивой, жидкая, зеленоватая, с редкими крупинками на дне, — я сказала:

— Надо потратить золото.

Марта посмотрела на меня. Гвен перестала жевать — ложка замерла у рта. Ирма подняла глаза от чашки. Сальма замерла, не донеся ложку до губ.

— Два, — сказала я. — Два золотых. Не всё. Остальное — на чёрный день. Но если мы не поедим сейчас, чёрный день настанет раньше, чем мы успеем его дождаться.

— Я согласна, — сказала Гвен. — Я не могу таскать мешки на пустом желудке. Я вчера чуть не упала.

— Я тоже, — сказала Сальма тихо. — Я не жалуюсь. Но я стала плохо считать. А это плохо.

Ирма сказала — ровно, без выражения, как говорят о вещах, которые знают точно:

— Травы не заменят хлеба. Я могу лечить голод, но не могу его отменить.

Марта долго молчала. Сидела неподвижно, глядя на стол, на похлёбку, на свои руки. Потом встала — тяжело, опираясь на край стола, — ушла в дальнюю комнату, вернулась с сундучком. Открыла его, достала тряпицу — серую, истлевшую, — развернула. Золото лежало на ладони: тяжёлое, жёлтое, чужое, с чужим профилем. Марта отсчитала две монеты — медленно, будто с усилием, — и зажала их в кулаке. Остальное завернула и убрала обратно.

— Два, — сказала она. — Как ты сказала. Два — на еду. Остальное — не трогать. Ни на еду, ни на