Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

Марта кивнула — коротко, удовлетворённо, как кивала, когда решение было верным. Гвен разжала кулаки — я услышала, как хрустнули пальцы. Ирма вздохнула — тихо, с облегчением. Сальма подняла на меня глаза, и я увидела в них что-то похожее на облегчение: как будто она ждала этого решения и боялась, что я его не приму, как будто она всё это время держала в себе страх, что её отправят обратно — просить, кланяться, улыбаться.

— Значит, остаётся деревня, — сказала я. — Гнилые Ключи. Мужики, с которыми мы ставили забор. Они нам не друзья, но они нам уже не чужие. Мы им задолжали яблоки — и они это помнят. Это наш единственный настоящий ресурс.

— И лес, — сказала Гвен. — И ручей. И коренья.

— И огород, — сказала Марта. — И сад. Сад — это главное. Если деревья выстоят и дадут урожай, мы переживём не только лето, но и следующую зиму. Всё, что мы делаем сейчас, — ради осени.

— Значит, так, — сказала я. — Барона нет. Идём в деревню. Втроём: Марта, Сальма и я. Гвен — в лес, с Бертраном или без. Ирма — ручей и коренья. Огород и сад — на всех.

— А если деревня откажет? — спросила Сальма. Она смотрела на меня прямо, не отводя глаз, и в этом взгляде не было страха — только желание знать, только готовность к любому ответу.

— Тогда будем работать у них, — сказала я. — За еду. Не за деньги. За крупу, за муку, за то, что можно съесть. Мы не гордые. Мы выживаем.

— Мы не гордые, — повторила Марта. — Но и не нищие. Мы предлагаем труд, а не просим милостыню. Это разные вещи. Мужики это поймут.

— Поймут, — сказала Гвен. — Они работящие. Они уважают тех, кто работает. Я видела, как они смотрели на нас, когда мы забор ставили. Они нас за своих приняли — не сразу, но приняли.

Я встала. Совет был окончен — я чувствовала это по тишине, по тому, как все выдохнули, по тому, как Марта сложила руки на коленях, будто закрыла книгу. Я посмотрела на своих — на Марту, сухую и упрямую, на Гвен, тяжёлую и верную, на Ирму, тихую и надёжную, на Сальму, новую и уже свою, — и подумала: у нас нет барона, нет денег, нет запасов. Но у нас есть холм, сад, забор и мы сами друг у друга. И этого достаточно, чтобы дожить до лета.

— Завтра — в деревню, — решила я. — Сегодня — спать. И не есть.

И мы разошлись — тихо, без слов, как расходились всегда: Марта к своим банкам, Гвен к топору, Ирма к травам, Сальма к своей котомке, которая теперь стояла в углу, рядом с нашими. Я осталась одна, у остывающей печи, и смотрела на огонь, который давно погас, но камни ещё держали тепло.

Глава 11

Утром мы вышли затемно, как и договорились, — в тот час, когда мир ещё серый, когда тени длинные и неверные, когда роса лежит на траве тяжёлыми каплями и промокают ноги через любую обувь. Втроём: я, Марта и Сальма. Гвен ушла ещё раньше — в лес, с Бертраном или без, я не знала, он не сказал, она не сказала, и я решила не спрашивать: в этом доме каждый имел право на своё молчание. Ирма пошла к ручью — с ивовыми прутьями за спиной, которые она заготовила с вечера. В котомке у Марты лежал последний хлеб, испечённый из остатков муки — тёмный, плотный, тяжелее камня, — на дорогу, чтобы не упасть в пути. Она несла его бережно, как несут что-то живое.

Дорога от крыльца шла через сад — мимо яблонь, которые мы лечили, кормили, спасали, — потом вниз по холму, к той самой каменистой тропе, что выводила на пустошь. Утро было тихое, без ветра, яблони стояли в белом дыму — густом, звенящем, — и трава блестела от росы, как будто её посыпали стеклом. Пахло так хорошо — тёплой землёй, цветом, живой водой, — что у меня щемило в груди; или, может быть, это было от голода, от пустоты под рёбрами, которая давно стала привычной. Я шла первой, потому что знала дорогу; Марта — за мной, с котомкой; Сальма — замыкающей, с палкой, которую взяла на случай собак: длинной, крепкой, с заострённым концом. Мы шли молча, потому что говорить было не о чем — всё уже было сказано вчера, за остывающей печью, и сказано было до конца.

На третьей-четвёртой минуте пути, там, где тропа делала поворот и уходила вниз между двумя рядами старых яблонь, я споткнулась. Я не заметила, обо что именно — под ногой что-то было, не камень, не корень, что-то плоское и твёрдое, чуть выступавшее из земли, может быть, обломок старой кладки, может быть, кусок кирпича. Нога поехала, я потеряла равновесие, попыталась ухватиться за ветку — ветка оказалась слишком высоко, слишком далеко, — и не успела. Упала на бок, на траву, на мокрую, холодную траву, и от резкой боли в лодыжке у меня потемнело в глазах. Боль была белая, острая, как будто в ногу воткнули гвоздь.

— Валентина! — Марта оказалась рядом мгновенно — я не успела понять, как она это сделала, — с силой, которой я в ней не подозревала, она подхватила меня под руки и попыталась поднять. Сальма бросилась на помощь, схватила меня за плечо, и вдвоём они усадили меня на землю, на траву, на мокрые листья.

— Нога, — сказала я сквозь зубы. — Подвернула.

Марта опустилась на колени — тяжело, неловко, — ощупала мою лодыжку быстрыми, жёсткими пальцами, и я вскрикнула: боль резанула от ступни до колена, острая, горячая, живая.

— Не сломана, — сказала она. — Но идти не сможешь. Погоди.

Она выпрямилась — тяжело, с кряхтеньем, опираясь на колено, — и посмотрела на то место, обо что я споткнулась. Я проследила за её взглядом, всё ещё морщась от боли, всё ещё чувствуя, как пульсирует в лодыжке горячая кровь. Из земли, среди корней — старых, переплетённых, покрытых мхом, — торчало что-то тёмное, плоское, с четырьмя ножками, как маленькая скамеечка. Или как ручка чего-то большего, спрятанного в земле. Марта присела — медленно, держась за поясницу, — провела по нему ладонью, стирая грязь и мох, потом взяла палку — ту самую, что