Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

Земля была мягкая, весенняя, влажная, напитанная талой водой, и палка входила легко, как в тесто. Уже через несколько движений стало понятно, что это не камень и не коряга — нечто рукотворное, правильное, с прямыми углами. Это была крышка. Крышка сундучка — небольшого, окованного железом, вросшего в землю так, что виднелось только навершие, только четыре ножки, только краешек железа. Марта копала молча, сосредоточенно, не обращая внимания на грязь под ногтями, на пот, на то, что колени её промокли насквозь. И Сальма опустилась рядом — без слов, без просьбы, — помогая руками, разгребая землю, откидывая её в сторону, и в её движениях была та же сосредоточенность, что у Марты. Я сидела на траве, придерживая ногу — колено к груди, лодыжка уже распухла, уже наливалась тяжестью, — и смотрела, как из-под земли медленно появляется железная оковка, потом петли, тёмные, покрытые ржавчиной, потом сам сундук: маленький, с ладонь, тяжёлый, покрытый тёмной, въевшейся грязью, которая не оттиралась, не сходила, не поддавалась.

Марта вытащила его — с трудом, упираясь, — поставила на колени и попробовала открыть. Крышка не поддалась: заперто. Замок был маленький, кованый, с замочной скважиной, забитой землёй. Тогда она взяла камень — первый попавшийся, тяжёлый, острый — и ударила по замку. Раз, другой. Металл звякнул, сорвался, и замок хрустнул. Крышка откинулась — тяжело, с натугой, — и в лицо нам пахнуло сыростью, железом и чем-то ещё: старым, затхлым, чужим.

Внутри лежала тряпица — простая, серая, когда-то холщовая, теперь почти истлевшая, расползающаяся под пальцами, как паутина. Марта развернула её двумя пальцами — осторожно, будто боялась, что содержимое рассыплется, — и под тряпицей лежали монеты. Много монет. Серебряные — тусклые, потемневшие, с зеленоватым налётом, но целые, тяжёлые, с чётким чеканом. И золотые — жёлтые, тёплые, с чужим профилем и незнакомыми буквами, которые я не могла прочесть. Я смотрела на них и не могла поверить — не могла заставить себя поверить, — потому что за всё время в этом мире я держала в руках только медяки, только стёртые до неразличимости монеты, только то, что Марта выдавала со счётом. Я не знала, сколько их там — может, двадцать, может, тридцать, может, больше; золото лежало отдельной горкой, и в утреннем свете оно казалось живым, тёплым, как уголёк под пеплом.

— Откуда? — только и спросила я.

Голос прозвучал хрипло, чуждо.

Марта не ответила. Она перебирала монеты — раскладывая их на тряпице, золото к золоту, серебро к серебру, — и её лицо было непроницаемым, как всегда, но пальцы дрожали. Дрожали мелко, чуть заметно, и это было страшнее любых слов. Сальма сидела рядом на пятках — неподвижно, забыв про палку, про дорогу, про всё, — и смотрела на монеты во все глаза, и в её взгляде было что-то детское: изумление, смешанное с испугом, как у ребёнка, который впервые видит море.

— Старые, — сказала Марта наконец. Голос у неё был глухой, будто она говорила не с нами, а с собой, с кем-то очень далёким. — Очень старые. Такие чеканили лет двести назад, если не больше. При прежних хозяевах. Кто-то спрятал — и не вернулся.

— Клад, — пробормотала Сальма тихо, почти шёпотом. — Настоящий клад.

Марта посмотрела на неё — долго, внимательно, — потом на меня. Потом на монеты, на тряпицу, на сундучок, на землю, из которой мы его выкопали. И я видела, как в её голове всё выстраивается — быстро, чётко, как всегда: расходы, сроки, порядок.

— Ногу надо обработать, — решила она. — Растяжение. Нужен холод и покой. Ты идёшь домой. Сальма — с тобой. Я иду в деревню одна. С серебром. Куплю муку, крупу, соль, масло. Может, даже мяса. Не всё серебро — часть. Остальное спрячу. Золото не трону. Золото — на чёрный день. Настоящий чёрный день.

— Я могу идти, — сказала я. — Дохромаю.

— Не дохромаешь, — отрезала Марта. Голос у неё был твёрдый, как камень, и в этом «не дохромаешь» было столько всего, что спорить не хотелось. — Ты упала на глазах у сада. Это знак. Сад не хочет, чтобы ты шла сегодня. Сад дал тебе деньги — и оставил тебя дома. Иди домой.

Я хотела спорить — уже открыла рот, уже набрала воздуха, — но нога болела так, что я понимала: она права. Я не дойду. Не дойду до пустоши, не дойду до деревни, не дохромаю даже до поворота. И если я упаду где-нибудь на пустоши, среди серой травы и мокрой земли, Сальма не дотащит меня обратно — она тонкая, слабая, она сама едва стоит. Я кивнула. Молча. Это было не согласие, а признание.

Марта отсчитала несколько серебряных монет — маленьких, потёртых, с неровными краями, но полновесных, тяжёлых, — и спрятала их в карман передника, глубоко, под складку. Остальные завернула обратно в тряпицу — бережно, как заворачивают что-то живое, — положила в сундучок и прикрыла крышкой. Потом посмотрела на меня — прямо, в упор, как умела только она, — и сказала:

— Сундук возьмёшь с собой. Спрячешь в доме — где, я скажу. Дома — скажешь своим. Ирме, Гвен, Бертрану. Все должны знать: в доме есть золото. Но за забором — никому. Ни в деревне, ни на дороге, ни барону. Поняла?

— Поняла, — сказала я.

— Сальма, — Марта повернулась к ней, и голос её стал чуть мягче, но только чуть. — Ты идёшь с ней. Доведёшь до крыльца. Если кто встретится — молчи. Ни про сундук, ни про деньги. Просто: «Хозяйка ногу подвернула, веду домой». Всё.

— Поняла, — сказала Сальма.

Марта помогла мне встать — рывком, сильным, неожиданным, — и я оперлась на Сальму, на её тонкое, тёплое плечо. Сундучок Марта вложила мне в руки — тяжёлый, тёплый от её ладоней, пахнущий землёй и железом, — и я прижала его к груди, к самому сердцу, и он бился об меня при каждом шаге, как второе сердце. Потом Марта повернулась и пошла вниз по тропе — к пустоши, к деревне, — и я смотрела ей вслед, пока её фигура не стала маленькой, пока не растворилась среди серой травы.

Мы пошли обратно — медленно, шаг за шагом, я хромала, опираясь на плечо Сальмы, прижимая к груди сундучок.

На крыльце нас встретила Гвен. Она вернулась из леса раньше обычного — с двумя птицами за поясом, серыми, ещё тёплыми, и с руками, исцарапанными до крови, в длинных красных царапинах