Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

Мы закивали вразнобой — кто резко, кто медленно, — и в этом кивке было больше, чем в клятве. Я смотрела на Марту и понимала: она права. Золото — это не еда. Это оружие. Это то, что однажды позволит нам не кланяться, не просить, не ждать чужой милости.

— Тогда так, — Марта положила монеты на стол. Они звякнули — глухо, тяжело, — и в этом звуке было что-то окончательное. — Завтра я иду в деревню. Не одна — с Гвен. Вдвоём сподручнее: мало ли что на дороге, мало ли кто встретится. Купим муки, крупы, соли, масла. Может, мяса. Может, молока. Всё, что можно взять на две золотые, — возьмём. Хватит до конца лета. До яблок.

— А если барон? — спросила Сальма. Она смотрела на монеты — на две маленькие золотые, лежавшие на тёмном столе, — и в её глазах был страх, который она не могла спрятать.

— Если барон — то пусть приезжает, — сказала Марта. — Теперь у нас есть чем заплатить. За работу, за еду, за правду. Мы не нищие. Мы — хозяева. И у нас есть золото.

Она произнесла это так — ровно, твёрдо, без пафоса, — что за столом стало тихо. Я смотрела на неё — маленькую, приземистую, с потрескавшимися руками и седыми волосами, с лицом, изрезанным морщинами, — и думала о том, что эта женщина только что назвала нас хозяевами. Не меня одну. Всех. Нас шестерых. И это слово, сказанное в пустой комнате за пустым столом, над жидкой похлёбкой, весило больше, чем золото.

На следующее утро Марта и Гвен ушли в деревню затемно — в тот час, когда мир ещё серый, когда роса лежит на траве, когда дорога кажется длиннее, чем есть. Мы с Сальмой остались дома — я с палкой, она с ведром, — и весь день работали в саду: поливали молодые яблони, рыхлили землю вокруг корней, обирали с листьев гусениц — зелёных, толстых, которые объедали нашу надежду. Ирма ушла к ручью — проверять верши. Бертран чинил забор в дальнем углу, там, где мы не успели заменить доски; стук его молотка доносился до сада, ровный, спокойный, как удары сердца. К вечеру вернулись Марта и Гвен. Телегу они не взяли — пошли пешком, с котомками, — и вернулись с котомками, полными до краёв, оттягивающими плечи, и я увидела их ещё издалека, с холма, и побежала — насколько могла бежать с больной ногой, — навстречу. Мука. Крупа. Соль. Масло. Мешок сушёной рыбы. Кусок сала. Голова сыра. Глиняный горшок мёда. И — я не поверила своим глазам — маленький мешочек с чаем. Настоящим чаем, чёрным, сухим, пахнущим так, что у меня закружилась голова: землёй, дымом, чем-то далёким, чем-то из прежней жизни.

— Два золотых, — сказала Марта, вытирая руки о передник. — Потрачены. Всё до копейки. Но зато — до конца лета.

— До яблок, — сказала я.

— Да, — кивнула Марта.

И мы сели ужинать. На столе был хлеб — настоящий, мягкий, ещё тёплый, — масло, сыр, мёд. Чай — впервые за всё время в этом мире, — и я держала в руках глиняную чашку, горячую, тёмную, душистую, и смотрела на своих людей, которые ели не торопясь, не оглядываясь, не считая кусков, и думала о том, что где-то под половицей лежит золото. Немного. Совсем немного. Но достаточно, чтобы однажды — если придётся — купить себе не еду, а право. Право жить на этом холме. Право не бояться. Право быть. А сад за окном шумел — ровно, тихо, как дышит большое живое существо, — и яблоки на ветках наливались, и до конца лета было ещё далеко. Но мы дожили до сегодня. Доживём и до завтра.

Глава 14

Через неделю после того, как Марта и Гвен вернулись из деревни с полными котомками, в усадьбу пришли три девушки. Я была в саду — проверяла яблоки, не завелась ли тля, не скрутились ли листья, — когда услышала, как со стороны дороги кто-то стучит в калитку. Не громко, не требовательно, не настойчиво. Тихо. Как стучат люди, у которых нет сил стучать громче, — ладонью, едва касаясь, с паузами, будто они готовы уйти, если им не откроют.

Я вышла на тропу, прихрамывая — нога уже почти зажила, но палку я всё ещё носила с собой, — и увидела их. Три фигуры у забора: тонкие, высокие, в изорванных платьях, покрытых сажей и пылью, в которых угадывалась когда-то серая, опрятная ткань прислуги. Эльфийки — это было видно сразу: по волосам, светлым, как лён, спутанным, но всё ещё светлым; по длинным пальцам, тонким, изящным даже сейчас, даже когда они дрожали; по тому, как они стояли, прижавшись друг к другу, — плечом к плечу, как стоят те, кто пережил вместе что-то страшное. Младшей было лет пятнадцать — совсем девочка, с острыми ключицами и огромными глазами; средней — лет семнадцать, с руками, обмотанными тряпками; старшей — девятнадцать, с запёкшейся ссадиной на виске, с кровью, засохшей в волосах. Все три еле стояли на ногах. Младшая просто дрожала — крупной, изнурительной дрожью, от которой, казалось, не оставалось сил даже стоять, — и её зубы стучали, и она не могла это остановить.

Чуть в стороне стояла Сальма. Она вышла из дома следом за мной — услышала стук, вышла, — и замерла, как только увидела их. Я обернулась и посмотрела на неё. Лицо у Сальмы было белое, как мел, — не бледное, а именно белое, без кровинки, — и губы у неё дрожали. Она узнала их раньше, чем я успела что-либо спросить.

— Это… — Сальма запнулась. Голос у неё сорвался. — Это Фелина, Мариэль и Тирра. Они служат у отца. В усадьбе.

Старшая — Фелина, та, что была с ссадиной на виске, — сделала шаг вперёд. Она попыталась присесть в книксене — по привычке, по тому, что вбивали в неё годами, — но ноги её не держали, и она чуть не упала, качнулась, схватилась за воздух. Гвен, вышедшая следом — тяжёлая, быстрая, — подхватила её под локоть и удержала. Фелина подняла глаза — серые, огромные на исхудавшем лице, с тёмными кругами, с красными прожилками, — и сказала хрипло:

— Мадам, мы пришли к вам. Нам больше некуда.

— Что случилось? — спросила я. Голос у меня прозвучал глухо,