Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

Сальма'.

Я дочитала и положила лист на стол — на тёмное, исцарапанное дерево, на царапины, оставленные чьими-то ножами, чьими-то монетами, чьими-то пальцами. Сальма смотрела на меня — прямо, не отводя глаз, не прячась, как привыкла, — и в этом взгляде было всё: страх, надежда, решимость и что-то ещё, чему я не находила названия. Я не знала, что сказать. Я думала о том, что эта женщина, которая ещё недавно сидела в углу стола и молчала, которая опускала глаза при каждом слове, которая вздрагивала от скрипа колёс, — написала письмо, которое могло изменить всё. Или ничего. Или — погубить нас: если Гуннар откажет, если бумаги окажутся подделкой, если кто-то узнает, что мы ищем права на землю, — к зиме у нас будут не только голод и холод, но и враги. Я не знала. Но я знала, что она права. Бумаги были нужны. Бумаги были единственным, что могло защитить холм от чужих рук — от дальних родственников, которые вспомнят о родстве; от соседей, которые давно точили зубы на хорошую землю; от короны, которая раздавала спорные земли своим людям; от любого, кто однажды проснётся и решит, что этот холм — его.

— Отправлять как? — спросила я. — Через кого?

— Через старосту, — сказала Сальма. — Он ездит на ярмарку в Верхние Ключи раз в две недели. Я попрошу его. За медяк. Или за яблоки осенью. Он не откажет.

— Ты уверена, что хочешь это сделать?

— Нет, — покачала головой Сальма. — Но я не вижу другого выхода. Если мы не заявим о правах до зимы, весной приедет кто-нибудь другой. С бумагами. Или без. И тогда нас выгонят. Или хуже. Я не хочу, чтобы нас выгнали. Я хочу остаться здесь. С вами.

Она сказала это просто, без пафоса, без слёз, без мольбы — как говорят о вещах, которые давно решили, которые обдумали ночами, которые выстрадали. Я кивнула:

— Хорошо, — сказала я. — Отправляй.

Она сложила письмо — аккуратно, по сгибам, вчетверо, — запечатала его воском: у нас был кусочек старого воска, тёмного, с крошками, который Марта хранила «на важное», — и убрала за пазуху, к сердцу. Потом встала и пошла во двор, где Марта уже запрягала нашего вороного мерина в нашу телегу — ту самую, рассохшуюся, со скрипучим колесом, с бортами, которые шатались, которую мы так и не починили как следует. Рядом стояла гнедая кобыла, привязанная к столбу, — её Бертран берёг, потому что она была старая и хромая, но крепкая, и он не хотел её гнать.

Сальма подошла к Марте и сказала тихо:

— Марта, передай это старосте. В Гнилых Ключах. Пусть отправит в Верхние Ключи, Гуннару Ленцу. Заплати ему, сколько скажет. Или пообещай яблоками осенью. Это важно.

Марта взяла письмо, повертела в руках, посмотрела на Сальму долгим взглядом. Потом спрятала за пазуху и сказала:

— Передам. Но если это то, о чём я думаю, ты понимаешь, что мы ввязываемся в проблемное дело.

— Понимаю, — сказала Сальма.

— Тогда ладно, — сказала Марта. — Оставайся дома. Тебе в деревне показываться не надо. Мало ли кто вспомнит, чья ты дочь.

Сальма кивнула и отступила от телеги. Гвен и Мариэль уже сидели сзади, между мешками. Марта влезла на козлы, взяла вожжи, и телега тронулась — вниз по холму, к пустоши, к деревне. Я стояла на крыльце и смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Сальма стояла рядом со мной, опустив руки, и тоже смотрела на дорогу.

— Теперь — ждать, — сказала она.

— Теперь — работать, — сказала я. — Ждать будем осенью. А сейчас — сад. Яблоки. Огород. Дом.

Она снова кивнула. Затем взяла ведро и пошла к колодцу. Я смотрела ей вслед и думала: письмо уехало. Ответа ждать не раньше чем через две недели. А может, и вовсе не будет ответа. Но что-то началось. Что-то, чего уже не остановить.

Глава 17

Через десять дней после того, как Марта передала письмо старосте, Гуннар Ленц пришёл сам.

Был ранний вечер, дорлис подходил к концу — дни стояли жаркие, длинные, полные света, и в воздухе висела та особенная, густая духота, от которой клонило в сон и хотелось пить, — и мы работали в саду до последнего света. Я как раз обходила деревья с ведром — проверяла, не пошли ли плодожорки, не скрутились ли листья, не появились ли на завязи тёмные точки, — когда услышала, как за забором, на дороге, кто-то идёт. Шаги были лёгкие, но не крадущиеся: спокойные, ровные, уверенные. Так ходит человек, который не боится, что его увидят, — или которому всё равно.

Я выпрямилась — с натугой, упираясь ладонями в поясницу, — и посмотрела на калитку. Гвен, работавшая поодаль с тяпкой — тяжёлой, железной, с отточенным лезвием, — тоже выпрямилась и взяла тяпку так, как берут оружие: не за рукоять, а за самый конец, чтобы бить, а не копать. Бертран, чинивший телегу под навесом, отложил молоток — медленно, беззвучно — и поднялся, и в его движениях было столько готовности, что я поняла: он знает. Он почувствовал раньше нас. Я не звала их. Они сами почувствовали.

К калитке подошёл мужчина. Немолодой — лет пятидесяти, может, больше. Высокий, сухой — не тощий, а именно сухой, как дерево, которое долго стояло на ветру, — с широкими плечами и руками, привыкшими к работе: большими, узловатыми, с тёмными ногтями. Волосы седые, коротко стриженные, лицо обветренное, коричневое, как кора, с глубокими морщинами у глаз и рта — морщинами, которые остаются не от смеха, а от солнца и ветра. Одет он был в простую, крепкую дорожную одежду — тёмную, латаную, но чистую, — а в руке держал тяжёлый кожаный саквояж: потёртый, с блестящими застёжками, с углами, обитыми медью, — и саквояж этот был старше, чем я, и, возможно, дороже, чем всё, что у нас было. Глаза у него были жёлто-зелёные, как у рыси, — светлые, внимательные, — и зрачки, когда он посмотрел на меня, на мгновение вытянулись в узкую щель. Я видела это. Гвен тоже видела — я услышала, как она чуть сдвинула ногу. Бертран — он стоял неподвижно, как статуя, в тени навеса, — увидел первым.

— Мадам Ольтова? — спросил он. Голос был низкий, ровный, без подобострастия, без вкрадчивости — просто голос человека, который привык говорить прямо и ждать такого же ответа. — Меня зовут Гуннар Ленц. Я получил