Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

Фелина сказала, глядя в землю — не в мою, а в ту, что под ногами, в пыль, в траву:

— Кровью и камнем, дыханием и волей. Клянусь служить этому дому. Клянусь не предать его ни словом, ни делом, ни молчанием. Если нарушу — пусть камень заберёт моё имя, пусть земля не примет меня, пусть вода не напоит меня. Клянусь.

Она сказала это без камня, без цепочки, без магии — просто словами, которые знала наизусть, которые, наверное, слышала сотни раз, которые учила, как учат молитву. Но я почувствовала, как они падают на землю — тяжёлые, как золото, как камень в фундаменте, как всё, что остаётся навсегда. Мариэль и Тирра повторили за ней — тихо, сбивчиво, но твёрдо, — и их голоса дрожали, но не срывались. И когда они закончили, Марта сказала:

— Вставайте. Хватит. Идите в дом. Ирма, руки. Гвен, воду. Сальма…

Она обернулась. Сальма всё ещё сидела на скамье — неподвижно, глядя в землю. Она подняла голову — медленно, будто это стоило ей больших усилий, — и сказала ровным голосом, без выражения, как говорят вещи, которые решили окончательно:

— Я в порядке. Я пойду помогу.

Она встала и пошла в дом — за девушками, за своими бывшими служанками, за единственными, кто выжил в доме её отца. Я смотрела ей вслед и думала о том, что она только что потеряла семью, которую, возможно, ненавидела, — и всё равно пошла помогать тем, кто в ней служил. Может быть, потому что они были единственные, кто был к ней добр. Может быть, потому что она знала, каково это — стоять у чужого забора и просить. Может быть, потому что она была лучше их всех.

Я осталась на тропе одна. Сад шумел — ровно, тихо, как дышит большое живое существо. Яблоки наливались — маленькие, зелёные, твёрдые, но живые. Где-то далеко, за пустошью, за трактом, на месте усадьбы барона — на месте лакированной кареты, амбаров, кованых ворот — наверное, ещё дымились угли. Я постояла ещё немного, глядя на дорогу — просто так, на всякий случай, по привычке, которая теперь останется со мной навсегда, — и пошла в дом. У нас теперь было девять. Шесть ртов превратились в девять — шесть, которые были, плюс три, которые пришли. Еды — на месяц, если растянуть. Работы — на всех, на каждого, до конца лета. И я знала, что мы справимся. Потому что справлялись до сих пор. Потому что сад цвёл. Потому что забор стоял. Потому что у нас было золото под половицей, мука в кладовой и девять человек, которые не сдавались.

Глава 15

Вечером, когда все разместились — девушки в дальней комнате, на полу, на тюфяках, которые мы с Сальмой набили соломой, свежей, пахучей, ещё тёплой от солнца, — я сидела у окна и смотрела на сад. Фелина вышла на крыльцо, встала рядом — тихо, нерешительно, как встают люди, которые не уверены, что им здесь место, — и произнесла:

— Спасибо, мадам.

— Валентина, — сказала я. — Зови меня Валентина.

Она помолчала — долго, будто примеряла это имя, будто проверяла, можно ли его произносить, — потом сказала:

— Валентина. Мы не забудем. Никогда.

— Не за что, — сказала я. — Пока не за что. Завтра начнёшь работать.

— Я готова, — ответила она. — Прямо сейчас.

— Сейчас — спать, — решила я. — Завтра — работать. У нас тут так. Все работают. Все едят. Все живут.

Она кивнула — коротко, молча, как кивают, когда слова уже не нужны, — и ушла. Я осталась одна на крыльце — с садом, с яблоками, с тишиной, которая стояла густая, тёплая, летняя. И с мыслью, которая не давала мне покоя: барон мёртв. Земля, которую он хотел забрать, теперь ничья. Или — моя. Если не найдётся наследников. Если не найдётся бумаг. Если не найдётся тех, кто захочет оспорить. Я посмотрела на запад — туда, где за холмом лежало пепелище, — и подумала: теперь у нас есть время. Время — до того, как кто-нибудь вспомнит о спорной земле. Время — до осени. Время — до яблок. И это время надо использовать. Не на страх. На работу.

На дворе стоял дорлис — земной июнь. Самый долгий день в году, самый тёплый, самый щедрый на свет: солнце вставало рано и садилось поздно, и дни тянулись, длинные, полные, так что можно было сделать больше, чем успеваешь зимой. Сад стоял зелёный, тяжёлый, яблоки налились уже до размера грецкого ореха — ещё зелёные, твёрдые, но уже настоящие, будущие. Трава поднялась по пояс, густая, сочная, с росой по утрам. Огород Марты за домом пошёл в рост так, что она ходила между грядками и хмурилась — не от злости, а от удовольствия, которое сама в себе не одобряла. А в доме нас было девять. И еды, после того как мы потратили две золотые, оставалось недели на три. Может, на четыре, если затянуть пояса.

Три золотые монеты — вот и всё, что осталось. Марта достала сундучок вечером, когда все сели за стол, — вынула его из-под половицы, поставила на столешницу, — и выложила монеты на дерево. Жёлтые, тяжёлые, тёплые, с чужим профилем. Они звякнули о стол — глухо, тяжело, — и в этом звуке было что-то окончательное.

— Семь, — сказала она, поправляя меня. — Не три. Семь золотых. Двенадцать серебряных вышли. Серебра больше нет. Осталось только золото. Семь монет.

Я посмотрела на монеты. Семь. Не три. Я сбилась со счёта — в голове всё смешалось: серебро, золото, медь, сколько ушло, сколько осталось. Марта не сбивалась. Марта считала всегда — даже когда всё вокруг рушилось, даже когда мы ели пустую кашу, даже когда умирали деревья. Она считала.

— На еду — две, — сказала она. — Как в прошлый раз. На зиму — ещё две. Остальные три — не трогать. Ни на еду, ни на одеяла, ни на что. Это на бумаги. На суд. На право. Если Сальма поедет за наследством — ей понадобятся деньги. Не на взятки — на дорогу, на постой, на писцов. Три монеты — это мало. Но это всё, что у нас будет.

— А если не хватит? — спросила Гвен. Она смотрела на монеты, и в её глазах была не жадность, а тревога — тревога человека, который знает, что деньги кончаются, а зима — нет.

— Тогда заработаем, —