Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

Родители её не хватились. То есть совсем. Ни через день, ни через неделю, ни к середине лартаса. По дороге от тракта никто не приехал — ни карета, ни всадник, ни пеший; никто её не спрашивал, не искал, не окликал. В деревне Гнилые Ключи, куда мы ездили за мукой — той самой, что теперь казалась почти роскошью, — тоже никто не обмолвился ни словом: ни староста, ни вдовец, ни бабы у колодца, которые всегда всё знают. Я ждала — сначала настороженно, прислушиваясь к каждому стуку в дверь, к каждому скрипу калитки; потом недоумённо, не понимая, почему тишина; затем с глухим, тяжёлым чувством, которое не знала, как назвать. Я спрашивала себя: как можно потерять дочь и не заметить? Как можно отдать её чужому человеку — пусть даже в жёны, пусть даже по расчёту — и не поинтересоваться, где она, жива ли, сыта ли, не обидел ли её кто? Но ответ приходил сам, без слов, из глубины, откуда приходят самые честные ответы: легко. Если дочь не человек, а товар. Если дом не дом, а сделка. Если всё в жизни — недоразумение, которое можно решить по-хорошему, к обоюдной пользе. Я вспоминала барона, его мягкий голос, его широкую улыбку, его «до весны доживём», и мне становилось холодно.

Однажды вечером, когда мы сидели у остывающей печи — огонь давно погас, но камни ещё держали тепло, — и Гвен штопала рубаху, а Ирма перебирала сушёные листья, раскладывая их по кучкам, я всё-таки спросила. Осторожно, не глядя на Сальму, будто спрашивала у огня, у печи, у воздуха:

— Ты не думаешь, что за тобой приедут?

Сальма подняла глаза от шитья — она чинила свой же передник, третий раз за неделю, потому что он рвался на одном и том же месте, — и ответила ровно, без горечи, без слёз, без дрожи:

— Не приедут. Они уже решили. Отец сказал матери: «Если уйдёт — значит, не наша. Пусть идёт куда хочет. Возвращать не буду». Это было в тот вечер, когда вы нас чаем поили. Я слышала через дверь. Я поэтому и ушла.

Она сказала это так спокойно, будто читала список расходов, будто перечисляла гвозди и соль, — и от этого спокойствия у меня внутри всё перевернулось. Я поняла, что она не преувеличивает. Что за ней действительно не приедут. Что её действительно отдали и забыли.

Тишина стала густой. Гвен перестала шить — иголка замерла в воздухе, — и в комнате стало слышно, как потрескивают остывающие камни печи. Ирма перестала перебирать листья, и её длинные пальцы застыли над кучкой сушёной полыни. Марта, стоявшая у печи, медленно повернулась — тяжело, грузно — и посмотрела на Сальму долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде не было ни жалости, ни удивления, ни сочувствия. Только узнавание. Как будто она слышала эту историю раньше — не от Сальмы, а от кого-то другого, очень давно. Как будто она её сама пережила, слово в слово, вечер в вечер, дверь в дверь.

— Значит, не их, — сказала Марта наконец. Голос у неё был сухой, как всегда, но в этой сухости было что-то твёрдое, как камень в фундаменте. — Ну и ладно. Будешь нашей.

И она поставила на стол ещё одну чашку — глиняную, серую, с маленьким сколом на краю, одну из тех, что стояли в дальнем углу шкафа, — для Сальмы. Просто поставила. Молча. Не объясняя. Не спрашивая. Как ставят для своих.

Сальма посмотрела на чашку — долго, не веря, — потом на Марту, потом на меня. И я увидела, как у неё дрогнули губы: впервые за всё время, что она у нас жила. Она не заплакала — не было слёз, не было всхлипов, — она просто кивнула, коротко, резко, будто отрезала что-то, взяла чашку обеими руками и стала пить: медленно, маленькими глотками, как пьют что-то, чего давно не пробовали, как пьют лекарство или вино.

А на следующее утро она вышла в сад раньше всех. Я проснулась от того, что за окном кто-то тихо напевал — не слова, просто мелодию, без голоса, без слов, что-то тягучее и неверное, как ветер. Я выглянула — в щель между ставнями, не открывая окна. Сальма стояла под яблоней, той самой, старой, что цвела гуще всех, и поливала её из ведра: аккуратно, по кругу, не ближе локтя от ствола. Как учила Марта. Как делали мы все. Она не видела меня — она вообще ничего не видела, кроме дерева, — она просто работала и напевала, и в этом напеве, тихом и неверном, было что-то такое, отчего я отвернулась от окна и улыбнулась, сама не зная чему. Может быть, тому, что чашка на столе стояла не зря.

Май входил в свои права. Деревья цвели — бело-розовым дымом, густым и звенящим. Сальма работала наравне со всеми. И где-то далеко, за пустошью, за трактом, в чужом имении с лакированной каретой и аккуратной бородой, её, наверное, уже и не вспоминали. А у нас — вспоминали. Каждое утро. Каждый вечер. Каждый раз, когда ставили на стол лишнюю чашку.

Глава 10

Совет собрался в конце лартаса, вечером, когда все дела были сделаны и можно было наконец сесть и поговорить. За окном цвели яблони — бело-розовым дымом, густым и звенящим, — воздух был густой и тёплый, медовый, и в открытую форточку тянуло сладким, так что дышалось почти приятно, почти сыто, хотя сыто не было. На столе стоял чугунок с пустой кашей — точнее, с тем, что от неё осталось: несколько ложек на дне, размазанных по стенкам, серых, застывших, — и я смотрела на этот чугунок, и понимала, что пора перестать делать вид, будто всё в порядке. Мы дожили до мая — дожили, как обещал барон, и это было почти чудом, — но не потому, что еды хватало, а потому, что затягивали пояса всё туже и туже. Пора было говорить. Вслух. Без вранья.

Марта села первой, как всегда, — во главе стола, сложив руки перед собой, красные, потрескавшиеся, с обломанными ногтями, — и её лицо было спокойным, как у человека, который давно всё знает и давно готов. Гвен опустилась на скамью — тяжело, грузно, — и скамья под ней скрипнула; руки у неё были расцарапаны, в свежих ссадинах, в занозах, которые она не вынимала. Ирма пристроилась в углу с чашкой воды — она