Здесь живёт любовь, или Кто в доме хозяин? - Яна Лари

— К чему?

— Ну, мало ли, — усмехается сипло. — Вдруг вы неожиданно поймёте, что хотите замуж именно за меня. А книжки-то, судя по всему, ещё не прочитаны.

Я резко вскидываю голову, заподозрив, что он меня бессовестно водит за нос.

— Русанов!

— Не принимайте близко к сердцу, это нервное, — заверяет он с неподдельным раскаяньем. — Но вообще, за такую самоотверженность я бы точно мог предложить вам руку и сердце.

— Лучше предложите себе помолчать!

— Вас не поймёшь. Сами же поболтать предложили, — смеётся Антон, а я выковыриваю болт из узкой петли, расстёгиваю молнию и отворачиваюсь, предоставляя ему самому свободу действий.

— Всё, дальше сами!

— У меня трусы в облипочку, сам не стяну, — озабоченно вздыхает он.

На взводе дёргаю вниз штаны вместе с бельём. Для этого приходится слегка согнуться. Как ни старайся, а всё на виду.

Ну что тут скажешь…

Чутьё меня не подвело.

Проблемы вот они — торчат во всю длину.

И нет, «Давид» работы Микеланджело — вообще не то, что характеризует ситуацию. У мраморной статуи хотя бы эрекции нет!

А, да!

Ещё и Русанов не спешит прикрывать срам руками. Стоит, слегка расставив ноги, словно ждёт реакции.

Ве-се-ло…

— Вадимовна, пока вы не убежали куда-нибудь расшибать себе лоб, позвольте напомнить, о чём я вам говорил, — раздаётся спокойно над моей головой. — Не нужно смущаться физиологии. Это просто рефлекс от женских пальцев на ширинке. Согласитесь, для здорового мужчины момент волнующий, но не более того. Вы же ни о чём таком неуместном не думаете?

Вот же! Звучит как будто это я озабоченная.

— Я думаю, что в таком состоянии вы промахнётесь мимо унитаза, — старательно выдаю тоном научного мужа.

— А знаете, что самое страшное? — отвечает он мне с таким беспристрастием, что в конце фразы прямо просится: «коллега».

Меня аж отпускает немного. Появляется чисто исследовательский интерес.

— Что?

— Убрать-то я за собой не смогу. А вам не позволю.

Ну-у, логично.

— И как нам поступить?

Русанов тянет с ответом, из чего можно сделать вывод, что мне он не понравится. А сам смущается.

Русанов. Смущается!

Смотрит в пол, ресницы подрагивают…

— Вам придётся направить…

ДА ПОШЁЛ ОН В ЗАДНИЦУ!

С неожиданной даже для самой меня силой заталкиваю наглеца в туалет.

Он и договорить не успевает, как дверь между нами с треском захлопывается. Со спущенными-то штанами не знаю, как не убился.

— И только рискните где-то набрызгать!

— Но как же…

— Молча. — стучу кулаком по дереву. — Сидите и ждите, когда «рефлекс» пройдёт.

— Включите хотя бы свет!

Зло бью по выключателю.

— И далеко не уходите, — не унимается Антон. — Не ходить же мне по дому голеньким.

Вот шляпа! Этот может…

— Не переживайте, — кричу ему через дверь. — Мы же адекватные люди. Что-нибудь придумаем!

Я направляюсь к шкафу Антонины Степановны, в чью комнату сегодня переехала. Здесь должно остаться что-то из вещей «на выход». Повезло, я ещё не всё успела перебрать и раздать нуждающимся.

Среди стопок аккуратно сложенного текстиля нахожу то, что нужно.

Бабушкин халат.

Очень жизнеутверждающий. Жизнерадостные подсолнухи, молния во всю длину, рукава с рюшами. Размер достаточно большой, чтобы вместить Антона.

Но и это ещё не всё.

Верхний угол шкафа таит в себе мою коронную находку — кружевной, серый пуховый платок. Такой большой, что можно замотаться в него с головы по пояс и никакие ветра не будут страшны.

Возвращаюсь к Русанову с полным комплектом одежды и коротко стучу в дверь.

— Вы закончили?

Ответом мне служит звук сливаемой воды. А следом выглядывает моя головная боль

— Учитывая вашу затруднительную ситуацию, и то, что она носит систематический характер, я нашла замену неудобным штанам. — Невозмутимо разворачиваю перед ним халат. — А для уюта ещё вот это. — Снимаю с плеча платок.

Русанов моргает. Потом снова моргает.

— Вы издеваетесь?

— Что вы, забочусь, — улыбаюсь вполне искренне. — Мне завтра на работу, я хочу быть спокойной за вас. Всё-таки подол задрать проще, согласитесь.

Он открывает рот, но потом резко закрывает. Вижу, как напрягаются скулы — сдерживается...

— Я даже не знаю, что сказать.

— Благодарность будет уместна. — Пользуясь моментом, буквально запихиваю ему в руки халат и платок. — Одевайтесь и ложитесь спать, Русанов.

Вряд ли меня что-то заставит ещё раз общаться с ним голым.

Не заставит же?

Живи, тварь!

Антон

— А куда это ты такой нарядный собрался?

Физиономия брата в окне видеосвязи моему позору ни хрена не сочувствует.

Весело ему. А мне под юбку поддувает!

— Ой, много ты понимаешь. — Смотрю на него ласково, как садовод на осот, что пережил три прополки. — Это практика духовная, путь смирения называется.

— Какой-какой путь? — угорает Марат.

— Через выход из зоны комфорта, — бурчу сквозь зубы, кутаясь плотнее в кружевную шаль.

На диване позади брата сидит его чёрный котяра. Редкостный манипулятор, а по весне ещё и гений оперный. Паваротти среди котов.

Как все великие тенора, уверен, если орать душевно и с надрывом, желательно в три часа ночи, то тебя непременно оценят, а если зажали овации — значит, тупицы, которые даже нот не осилили. В общем, не заладилось у нас.

Вот и сейчас Шмыг демонстрирует мне свои причиндалы. Мол, можешь слать свой гундёж коту под хвост.

— Слышь, «путешественник», ты вообще домой собираешься или как? — напоминает о себе брат.

— Пока не знаю. Мы с соседкой вчера дошли до крайне серьёзного уровня доверия.

— Женишься?

— Не угадал. Она мне штаны снимала.

Марат зависает.

— Ну, как говорится, брат, рад за тебя…

— Я бы тоже радовался, но не обломилось.

Кот тихонько чихает. Я почему-то уверен — ржёт, зараза.

— Её понять можно. Ходишь в платке, как старая цыганка, будто сейчас начнёшь судьбу предсказывать.

— А хочешь, тебе предскажу? Вижу… вижу… плешь намечается!

— Не обижайся, но гадать не твоё, — скептично посмеивается Марат.

— Ты просто сверху в зеркало не смотришься, — убеждённо продолжаю сочинять. — Ещё полгода, максимум год, и можно делать пересадку. Кстати, знаешь, откуда «рассаду» берут?

Брат давится кофе. Закашливается. Доверчивый трындец.

— То-то же, — хмыкаю авторитетно. — Так что не увлекайся интимными стрижками, начинай отращивать.

— Да я не…

— Всё, я ушёл. У меня поросята некормленные, — оставляю его переваривать «новость» и торопливо отключаю звонок.

Не буду мешать человеку дрючить зеркало, хлеще мачехи Белоснежки. Ибо нечего умничать.

С довольной улыбкой кутаюсь в платок. На крыльце прохладно. Внутри — ещё холоднее, потому что окно всю ночь было открытым и пусто. Люба свалила куда-то ни свет ни заря. Наверно, стесняется смотреть мне в глаза. Но завтрак оставила. Заботливая.

Май, рассвет, свежо. Где-то вдалеке лениво