Здесь живёт любовь, или Кто в доме хозяин? - Яна Лари

Такой удобный шанс! Сам пришёл мне в руки!

И почему, интересно, я его проебал?

Объяснений собственной дурости у меня нет. Желания давать ей повод думать, что я дрогнул, тоже.

— Вадимовна, я растерялся, чёрт возьми. Не каждый день в меня тыкают граблями, — упрямо кривлю губы. — Можете, хоть не сыпать соль на раны?

— Вы рисковали собой ради коттеджа, — непреклонна она. — Ваша бабушка всегда говорила, что здесь живёт любовь. Дом — это не просто стены и крыша. Это ведь место силы, место, где тебе всегда рады.

— А ещё она говорила, что я сын расчётливой шлюхи.

— Наверно, она перед смертью раскаивалась.

Я молчу.

В детстве я носился по этим комнатам, пока из-за бесконечных стычек бабушки с моей матерью не разучился любить их.

— Больше похоже на то, что решила оставить мне геморрой. — тихо говорю, неосознанно хмурясь.

Люба качает головой.

— Ошибаетесь. Дом принял вас обратно, и вы за него сражались.

Она включает свет на кухне, открывает кран, суёт мои руки под холодную воду.

А я смотрю на неё — и впервые за долгое время не знаю, что ответить.

Мама действительно удачно вышла замуж. Выбилась в люди с «прицепом», с самых низов. И бабушка как-то в гневе сказала, что я весь в неё — хитрожопый. Даже если так, кому и что доказывать? Чем одарён, тем пользуюсь.

Пока я туплю, Люба деловито роется в шкафчике, достаёт аптечку и жестом велит мне сесть.

— Давайте свои руки.

— Побрызгали водой и хватит. Само заживёт, — ворчу, но подставляю обожжённые ладони.

Она лишь закатывает глаза и аккуратно берёт меня за запястье.

— Нужно обработать антисептиком.

Дёргаюсь, но она только крепче фиксирует мою кисть.

— Потерпите.

Легко сказать! От её бережных прикосновений я забываю, как дышать. Резко вдыхаю, а выдохнуть не получается. Перед глазами влекущие, мягкие губы, морок наводят. Потерпишь тут!

— Да чтоб вас…

Скриплю зубами, пытаясь отвести глаза.

— Странно. С виду вы кажетесь выносливей.

Ага, это я просто вида не показываю, о чём думаю.

Она берёт ватный диск, пропитывает какой-то жидкостью, и, не дав мне времени на возражения, осторожно промачивает покрасневшую кожу. После чего с неожиданной для такой безобидной особы сноровкой обматывает мне ладони бинтом, а края завязывает кокетливым узлом.

— Чёрт-те что, и сверху бантик, — комментирую её работу.

Люба убирает всё в аптечку и смотрит с состраданием.

— Не жмёт?

Шевелю пальцами, пробуя, насколько ограничены движения. Терпимо.

Вы не представляете, как иногда удобно быть раненным и «безруким». Особенно если в сиделки вызвалась сентиментальная барышня, наивная до абсурда. Ах, как она сопереживает мне, как сочувствует! Можно подумать, я на том подсвечнике оставил кожу.

Конечно, не всё так просто. Надо ещё уметь не дрогнуть лицом, произнося:

— А покормите меня шашлыком, пожалуйста.

И с грустью посмотреть на свои забинтованные руки.

Познать недоступное

Антон

— А покормите меня шашлыком, пожалуйста.

Люба моргает.

— Что?

— Ну, вы же сами видите, — с самым невинным видом поднимаю руки, демонстрируя свою «беспомощность».

Она смотрит на меня с явным подозрением.

— Антон, вы серьёзно?

— Абсолютно, — киваю, пряча усмешку.

— Есть на ночь вредно.

— А голодным я не усну. Только не надо вилок, ради бога, не портите мне аппетит, — добавляю быстро, видя, что моя «сиделка» потянулась за приборами.

Она закатывает глаза, но уходит за мясом. Правда приносит всего один шампур.

— Сбить голод вам хватит. — Пожимает плечами на мой немой вопрос.

— Сомневаюсь.

— Могу добавить стебель сельдерея.

— Не надо. Мне уже страшно от вашей заботы. И ещё… шашлык я люблю есть руками.

Вообще-то, с шампура, но это же и вполовину не так интересно.

— Плебей, — язвит Люба и с опаской подносит к моим губам кусочек мяса. — Вы рот открывать будете?

— Засмотрелся, — ухмыляюсь предвкушающе. — Чувствую себя римским императором.

Моя отрада фыркает.

— И как вам лавровый венок, не жмёт?

— О, а вы мне сплетёте? Примерю.

Как она смотрит! Как будто я уже одной ногой в лодке Харона, и вот-вот запрыгну целиком.

— Вам лучше поменьше говорить, Антон, — вздыхает Люба выразительно и торопливо затыкает мне рот мясом.

— Божественно! — вздыхаю, прожевав кусок. — Когда б ещё вы позволили мне лобызать ваши хрупкие пальцы.

У неё такой вид...

При иных обстоятельствах меня бы точно проткнули шампуром! Но разрушительная мощь сочувствия огромна. Вадимовна продолжает меня кормить и даже умудряется держать постную мину, пока я бессовестно, с гастрономической страстью слизываю пряный сок с её кожи.

Правда нетерпеливо одёргивает руку, едва скормив мне последнюю порцию.

— Наелись?!

— Больше аппетит нагулял. — Скорбно смотрю в потолок.

— Достать сельдерей?

Вот так всегда, чуть что — угрозы!

— Спать так спать, — притворно вздыхаю. — Кстати, ваша комната ко сну непригодна. Но в соседней с моей я видел кровать.

В голове тут же рождаются идея за идеей, как можно с толком использовать удачное соседство.

— Пойдёмте.

Ничего не подозревающая Люба провожает меня в спальню, отгибает одеяло и даже заботливо взбивает подушку.

— Неловко просить, но не могли бы вы помочь мне раздеться?

— Простите, что?

Обожаю её манеру переспрашивать! Очень ответственно сперва уточнить прежде чем отказать.

— Ну, вы же видите, — снова демонстрирую перевязанные руки. — Мне нипочём не сделать это самому.

Она моргает, явно борясь с желанием добавить мне увечий.

— Антон, — говорит медленно, с обидной подозрительностью. — Вы точно обожгли руки, а не голову?

— Конечно, руки! — искренне возмущаюсь. — Вы же сами сказали, что я герой! Спас дом от пожара, рисковал жизнью, а теперь даже штаны не могу снять без посторонней помощи! Быстро же вы сменили риторику.

Люба шумно выдыхает, что-то раздражённо бормочет, но всё же подходит и, не глядя, начинает расстёгивать пуговицы на моей рубашке.

— Мне тоже, честно говоря, неловко, — продолжаю я лепить горбатого с самым невиннейшим видом, — Могу и сам попробовать, если вам так сложно...

— Лучше попробуйте прикусить язык, — ворчит она негромко.

Я сдерживаю смех. Заводит она меня своей неприступностью, что скрывать.

— Спасибо за заботу, теперь я ваш должник. Понадобится спинку потереть — зовите. Ради вас я зубами готов мочалку держать!

Без притворства. Я и мыла, и пены готов наглотаться, лишь бы хоть кончиком носа познать недоступное.

— Ещё слово — и я оставлю вас спать одетым.

— Молчу, молчу! — заверяю поспешно, но, чёрт возьми, образ уже запечатлелся в сознании.

Как дальше жить?

Кому-то этой ночью точно не уснуть.

Но внешне я стараюсь оставаться обаятельным и скромным. Так стараюсь, что малость переигрываю. И когда Люба принимается снимать с меня рубашку, драматично охаю:

— Ой-ой-ой, только аккуратнее!

— Антон! Я ещё даже до