Здесь живёт любовь, или Кто в доме хозяин? - Яна Лари

В соседних дворах кипит работа. Гремят вёдра, мычат коровы, Макар уже второй час колет дрова. Мир оживает. Я глубоко вдыхаю, стараясь вобрать в себя всю эту безмятежность, но потом понимаю, что не выспался, озябли ноги, а платок хоть и тёплый, но знатно щекочет подбородок и шею.

Занять себя нечем. Даже поговорить не с кем. Куда таким нарядным выпрешься?

Ладони особо не досаждают, там и было-то лёгкое покраснение кожи, аккуратно переодеться уж точно смогу. Но тогда я лишусь привилегий больного. На фиг надо? Уж шаловливый сквознячок под юбкой я как-нибудь перетерплю.

— Эй, — подзываю маленького свина, увлечённо чем-то чавкающего у умывальника.

Чуня отвечает мне вздорным хрюканьем. Но приходит.

А через пару минут незаметно для себя обнаруживаю, что сижу и затираю поросёнку за жизнь.

— … а ночью мне приснился страшный сон. Будто бы ко мне в спальню пришла Вадимовна. Стоит у кровати с Камасутрой в руке и требовательно тычет пальцем в картинки. И вот, значит, мне нужно наглядно продемонстрировать все шестьдесят четыре способа вторгнуться в рай: «олений», «козий», «приближение осла», «игра кошки», «нападение тигра», «трение вепря», «подъём коня»… Причём показать самому, без партнёрши. Говорит: с какими справишься, те, так и быть, опробуем. А те, что доступны только древнеиндийским гимнастам — она зачёркивает, отрывает страницу и бросает в корзину. И так получается, что я ни с одной из поз не справляюсь, как ни пыхчу! То рук недостаёт, то ног, то навыков. И тогда бумажный ком начинает расти: смятые странички заполняют всё, лезут изо всех щелей, припирают к стенке… Три раза за ночь ходил искать пустырник!

А Чуня-то, оказывается, прекрасный собеседник! Вдумчивый, тактичный. За весь мой монолог ни разу не перебил.

Я решаю почесать его за ухом в знак уважения. Но свин какой-то вялый. Лёг у моих ног и не реагирует.

У меня аж в груди всё стынет. Как так?!

Вот только что чавкал как оголтелый, и резко… пена изо рта!

Люба меня убьёт. Решит это я, негодяй, поросёнка того.

Вот что он, а? Нормально же сидели. И бац — собрался в страну зелёных лугов и нескончаемых желудей! Кто так делает?!

Хватаю Чуню на руки, а он как-то безвольно обмякает. Только пузыри пускает: буль-буль!

Ну всё. Всё!

— Живи, тварь! — рычу ему в ухо, а сам уже бегу к калитке.

Как в боевике — из-под халата с подсолнухами торчат волосатые икры, кроссовки на босу ногу и умирающий товарищ на руках. Только взрыва за спиной не хватает.

Выбегаю за калитку, а куда дальше не знаю. Везёт, что Циря живёт через дорогу.

И Фима тут как тут. Сидит у забора на лавочке, починяет примус.

— Ох, ё-моё, шоб мне так не жить! Антоша, ты ли это или мне таки пора проверять зрение? Шо за красота передо мной? — Аж привстаёт кудрявый.

При этом окидывает меня таким осоловелым взглядом, будто я сейчас объявлю, что свин — мой первенец.

— Где у вас здесь ветврач?! — выпаливаю задыхаясь.

— Шо, сальце посолить не знаешь как?

— Фима! — рычу я. — Мне срочно! Видишь, дело плохо!

Фима, надо отдать ему должное, проникается моим состоянием. Подходит, осматривает сопящую ношу.

— Ой, вей, шо с ним?

— Пена изо рта! Думаю, бешенство. Нужна скорая, дефибриллятор, капельница... Есть у вас что-нибудь? — выпаливаю в панике, но по лицу вижу, мне максимум предложат позвать батюшку. Меня бросает в пот. Я представляю операционный стол, капельницы, наркоз, прощальный взгляд Чуни, уходящего в лучший мир. — Я не могу его потерять, понимаешь? Мы только-только подружились!

Фима вздыхает, будто я его до этого уже двадцать раз отвлекал. Проводит пальцем по влажному пятаку, принюхивается с умным видом...

Я на всякий случай не дышу, чтобы не пропустить ни слова.

А вдруг он шарит?

— Боже ж мой, трагедь! — то ли вселяет он в меня надежду, то ли наоборот. — Пошли со мной и не позорься перед скорой.

— Может, всё-таки к ветеринару? — С сомнением кошусь на услужливо открытую Фимой калитку.

— Лучше молчи, Антоша. Иначе я начну думать за твои умственные способности неприятные слова. Шо ты кобенишься? Если уважаемый всей деревней Фима говорит прямо в твои ослиные уши, шо всё под контролем, то не мешай человеку спасать твоего драгоценного хряка.

— Так Чуня будет жить? — Встревоженно следую за Фимой к какому-то сараю.

— Если тебе таки действительно нужны гарантии, не поскупись на щедрую награду. А то бедному Цире после купания в реке очень нужны компрессы. Желательно из качественного виски. Да, Циря? — с нажимом спрашивает у выглянувшего на шум бородача.

— Что тут у вас? — не ходит тот вокруг да около.

— Вот, — показываю пускающего пузыри собеседника.

Циря тоже принюхивается. Интересный у них, конечно, метод постановки диагноза.

— Мыло, — констатирует он. — Хозяйственное. Семьдесят два процента.

— …

У меня нет слов! Одни междометия.

— Ничего, поставим на ноги.

Они забирают у меня Чуню. Циря уходит в дом, готовить какую-то адскую смесь, и в три пары рук спаиваем её поросёнку.

— Держи тазик, — спокойно велит бородач, переворачивая свина вниз головой.

— Что вы здесь делаете? А ну, отошли от него!

В самый ответственный момент в сарай залетает Люба. Когда из Чуни бьёт фонтан непереваренного счастья.

— Русанов… — она медленно поворачивается ко мне, и я уже чувствую, как сгущаются тучи над моей бедовой головой.

— Я спасал ему жизнь! — взываю к её разуму, всё ещё держа тазик перебинтованными руками.

Фима сразу чует, куда ветер дует, и начинает за меня заступаться.

— Ой, мадам, вы не понимаете, шо натворил этот человек! — затягивает он, заламывая руки. — Антоша выхватил животное из лап смерти, когда уже надежды не было даже на скорую! Последний раз такое чудо случилось при царе Давиде.

— Чего?! — не понимает Люба.

— Послушайте меня, милочка. Когда мужчина совершает подвиг, интеллигентная барышня предлагает свою благодарность. Не нужно думать, шо кто-то обязан лузгать ваши проблемы как семечки, и тем более не надо пытаться уменьшить заслуги этого прекрасного человека.

Я хренею. Вот это у меня адвокат!

— Хватит, — выдыхает она, потирая виски.

Но Фима уже входит во вкус.

— Любочка, как вам не стыдно? Как ви можете думать за этого героя, шо он душегуб? Шо бы вы видели, как он мчался за медиком! Ветер в лицо, волосы на голове, на ногах — везде! — развеваются. Раненный, сам весь в бинтах! А в руках ваше обжористое порося! И в глазах… в глазах прямо мужество!

— В его глазах сейчас недоумение, — мрачно замечает