Фейридейл - Вероника Ланцет

Слегка смущенная и шокированная, я перевожу взгляд с мужа на дочь и обратно.

– Вы двое сговорились против меня?

– Кто? Мы? – Амон поднимает руки, и Диди делает то же самое.

Издав тихий смешок, я качаю головой в ответ на их выходки.

– Тогда как насчет этого? – Я внезапно выпрямляю спину. – Можно мне еще бокал вина, дорогой? – спрашиваю я, наклоняясь к нему и хлопая ресницами.

– Видишь, именно так это и работает, – говорит он серьезным голосом, наполняя мой бокал до краев.

Мы все смеемся – все, кроме Авеля, который смотрит на нас с нескрываемым презрением.

Остаток ужина я стараюсь не обращать внимания на его поведение, но на сердце становится только тяжелее.

– Давайте перейдем в гостиную. Можем сыграть в карты, что скажете? – хлопая в ладоши, обращаюсь я к семье после ужина.

Все, кроме Авеля, соглашаются. Когда он уходит прочь, Амон следует за ним, чтобы поговорить.

– Пойдемте, начнем без них, – говорю я, и мы втроем направляемся в гостиную.

Сев рядом со мной, Лидия берет меня за руку и сжимает ее мертвой хваткой.

– Не отдавай его ему, – шепчет она. – Не отдавай его ему, пожалуйста.

– Что?..

Диди одаривает меня грустной улыбкой и бросается ко мне, крепко обнимая.

– Это не твоя вина, мама. Пожалуйста, не вини себя. Со мной все будет хорошо. Даже если будет больно, в итоге я буду в порядке.

– Диди, о чем ты говоришь? – разволновавшись, спрашиваю я. – Где больно? Что случилось? Что ты видела?

Но она лишь медленно качает головой.

– Я люблю тебя, Авраам. Ты лучший брат на свете, – внезапно говорит она, заставая его врасплох.

– Правда? – Он выглядит озадаченным, но быстро берет себя в руки. – Я тоже люблю тебя, малышка.

– Почему бы вам не поиграть вдвоем, а я пока найду вашего отца? – мягко предлагаю я, пытаясь скрыть нарастающую в душе панику.

Сказать, что ее слова меня напугали, значит не сказать ничего. Я уверена, что она увидела что-то очень, очень плохое, но ни за что не станет делиться этим со мной.

Поднявшись на ноги, я слегка улыбаюсь им и направляюсь в кабинет Амона.

Но дойти я не успеваю – меня останавливает доносящийся из глубины коридора голос. И я узнаю голос Авеля.

– Хочу посмотреть, как ты расскажешь Элизабет правду. Давай же, – насмехается он. – Расскажи ей, как ты убил моих родителей. Потому что я знаю, это был ты, – обвиняет он.

Потрясенная услышанным, я прикрываю рот рукой.

– Ты не понимаешь, Авель, – пытается заговорить Амон, но Авель не дает ему вставить и слова.

– Ты забываешь одну маленькую деталь, папа. Я был там той ночью. Видел аварию и все, что произошло после. Я видел тебя.

– Ты не мог ничего видеть, Авель… – Голоса стихают, а следом раздается громкий стук закрывшейся двери.

Опасаясь, что меня заметят, я поворачиваюсь и быстро ухожу, не в силах осмыслить услышанное.

Это нелепо. Даже глупо.

С чего Авель взял, что в гибели Оливии и Джонатана виноват Амон?

Он не мог этого сделать.

Ведь так?

Спустя три дня я все еще не пришла в себя после подслушанного разговора.

Дело не в том, что я не доверяю мужу, – по крайней мере, именно так я себе говорю. А в том, что он действительно способен на это. Я знаю, он сделает что угодно, чтобы порадовать меня.

Кроме того, я устала постоянно выстраивать ментальную защиту, чтобы он не увидел моего беспокойства. По крайней мере, пока не научусь лучше контролировать свои эмоции.

Ранним утром в тот же день я решаю выйти из дома и побыть наедине со своими мыслями. Но поскольку мне больше некуда пойти, я отправляюсь в церковь.

Как ни странно, она пуста.

Когда захожу внутрь, мой взгляд сразу падает на орган в конце нефа, и ноги сами собой несут меня к нему – я даже не успеваю ничего осознать.

Сев на табурет, я осторожно нажимаю пальцами на клавиши, и насыщенный звук разносится по всей церкви.

Есть в его звучании нечто меланхоличное. Басы пронизывают насквозь все мое существо, но сейчас даже музыка неспособна унять смятение в сердце.

Мог ли Амон так поступить? Иначе с чего Авелю обвинять его в этом?

Авель и правда единственный выжил в аварии, унесшей жизнь моей сестры и ее мужа, но он ни разу не намекнул, что там было что-то еще.

Что Амон приложил к этому руку.

Я до сих пор не могу поверить, что он мог это сделать.

Он обещал, что никогда не причинит вреда моей семье. А мой Амон никогда не нарушает своих обещаний. В этом я абсолютно уверена.

«Да», – киваю я сама себе, продолжая играть на органе.

Бессмысленно обвинять Амона в их смерти, поскольку он бы никогда так не поступил.

Должно быть, Авель ошибся.

Кроме того, зачем ему обвинять Амона именно сейчас? Неужели он решил таким образом внести раскол в нашу семью?

У меня вырывается усталый вздох. Груз всех накопившихся сожалений стал почти невыносим.

Боже милостивый, что мы сделали не так?

Почему Авель так сильно нас ненавидит, хотя мы только хотели предложить ему любовь и семью?

Чем заслужили такое его пренебрежение и презрение?

Слезы обильно текут по щекам, а я вспоминаю, как по мере взросления он становился все более отстраненным, пока даже вежливые слова не превратились в завуалированные оскорбления. Каждый раз, когда он говорил мне что-то подобное, у меня разбивалось сердце.

Но сейчас? Зайти настолько далеко и обвинить Амона в столь ужасном преступлении?

Несомненно, нужно с этим разобраться. Нельзя допустить, чтобы слухи дошли до ушей Диди или посеяли сомнение в душе Авраама.

Погруженная в свои мысли, я едва замечаю, что в церкви появился еще кто-то.

Повернувшись, я вижу, как мой муж неуверенно заходит внутрь.

– Лиззи? – тихо зовет он.

Мои пальцы замирают на клавишах.

– Почему ты плачешь? Что происходит? – В его голосе слышится страдание.

Он приближается и смотрит на меня.

Я слегка качаю головой.

Но когда поднимаю на него взгляд, меня снова одолевают сомнения.

– Амон. – Я облизываю губы. – У меня есть один вопрос, и, пожалуйста, ответь на него честно.

Он удивленно моргает.

Боже милостивый, я чувствую себя виноватой, только думая об этом, но высказать свои мысли вслух? Мне кажется, что тогда все станет реальным: и мои сомнения, и обвинения Авеля.

– Я слышала, как ты спорил с Авелем несколько дней назад, – наконец говорю я, поворачиваясь к нему всем телом и нервно теребя платье на коленях.

В