Её монстры. Её корона - Холли Райан

это вопросов, за которые тебя вполне заслуженно могут ударить, когда ты спрашиваешь пережившую изнасилование женщину, думала ли она о самоубийстве, стоя над могилой жертвы изнасилования, которая сделала это.

Но Сера не живёт по тем же социальным правилам, что весь остальной мир, и мне нужно знать.

— Нет, — говорит она. — Ни разу.

Я жду, потому что чувствую, что за этим стоит гораздо больше.

— Ярость была сильнее беспомощности, — говорит она ровным голосом. — С того момента, как это случилось, и до момента, когда его признали невиновным, ярость была громче всего остального. Громче отчаяния. Громче той части меня, которая хотела исчезнуть, — она делает паузу. — Некоторые ломаются внутрь. Я сломалась наружу. Взрыв пошёл вовне, не внутрь. Не знаю почему. Не знаю, от чего зависит разница, почему я повернула лезвие на мир. Но я знаю, что ярость спасла меня, даже когда разрушала всё остальное.

Она сжимает мою руку.

— Ты не был неправ, когда сказал ей довериться системе, Эдди. Ты ошибался насчёт системы, но не ошибался, веря в неё. Это не одно и то же. Система подвела Лили. Ты — нет. Ты поверил ей. Был рядом с ней. Ты сказал ей, что она достаточно важна, чтобы бороться.

Её глаза встречаются с моими, тёмные, спокойные и совершенно уверенные.

— Ты знаешь, сколько женщин не получают даже этого? Знаешь, сколько женщин заявляют, а первый человек, которому они рассказывают, смотрит на них так, будто они лгут? Ты этого не сделал. Ты поверил ей с первого слова, когда она рассказала тебе об этом типе. Это значило больше всего остального.

Что-то меняется у меня в груди. Теснота перераспределяется, совсем немного, освобождая место для чего-то ещё рядом с собой.

Этим чем-то, возможно, является знание, что я сделал всё, что мог, с тем, что у меня было, а того, что у меня было, оказалось недостаточно, и это провал системы, а не мой.

Я ещё не уверен, что до конца в это верю. Но я верю, что Сера в это верит, и пока этого достаточно.

— Ты бы ей понравилась, — я опускаю взгляд на надгробие Лили и выдыхаю.

— Она, скорее всего, решила бы, что я безумна, — уголок рта Серы дёргается.

Я тихо смеюсь и притягиваю её ближе, обнимая за плечи.

— Возможно, и это тоже. Но ты бы всё равно ей понравилась. Ей нравились люди, которые отказывались быть маленькими.

Ветер стихает. На мгновение кладбище становится совершенно неподвижным, и единственный звук — тихий, ритмичный пульс связи, которая привязывает меня к тьме.

Я смотрю на Серу, женщину, которая въехала в больной город с целью и выжгла его дочиста. Она — прекрасное оружие. Свирепая Королева.

— Что дальше? — тихо спрашиваю я.

Она вдыхает и задерживает воздух на несколько ударов, прежде чем выдохнуть.

— Пока не уверена. Хочу ли я снова быть библиотекарем или хочу чего-то другого? Хочу ли остаться в «Gas N’ Go», где смогу присматривать за этим городом, или хочу попробовать карьерный путь, о котором всегда думала?

— Какой?

— Писать эротическую прозу, как я делала в Канзас-Сити пять лет, или… ветеринарная медицина, — говорит она с мягкой улыбкой. — Книги и животные всегда были моими слабостями.

Я моргаю. То, о чём вчера говорили некоторые ребята из шерифского управления, встаёт на место, и я понимаю, что у меня есть идеальный подарок для моей Королевы. Но ей придётся подождать. Сегодня день Лили. Сегодня день горя и вины и медленной, неохотной работы над тем, чтобы позволить кому-то помочь мне нести то, что я столько времени нёс один.

Может быть, завтра.

От этой мысли моё сердце начинает биться быстрее. Холод под моей кожей гудит в ответ, и, клянусь, я чувствую, как внимание Азраэля обостряется чем-то, что, возможно, является одобрением.

ГЛАВА 18

ДЖЕЙМС

Они звонят, пока я отмываю кровь с костной пилы. Невежливо, что уж.

Неизвестный номер, как всегда. Тот же безликий голос, та же рубленая оперативная речь.

— Новый график. Вылет через сорок восемь часов. За границу. Продолжительность засекречена.

— Сорок восемь? — говорю я. — Айе. Вот мой новый график. Я увольняюсь.

Тишина.

Потом тон становится жёстче:

— Ты подписал грёбаный контракт…

— Сожри его, — говорю я. — Сначала отвари, чтобы мягче был.

— Ты совершаешь ошибку.

— Может быть, — говорю я, улыбаясь кухонному окну Серы, где больше нет ни пластика, ни фанеры, и ночь дышит сквозь занавески. — А может, свобода заразительна.

Они начинают про последствия. Доступ отозван. Номера мертвы. Активы заморожены. Я сбрасываю звонок на полуслове, потом убираю телефон обратно в карман. Мне плевать на доступы и номера, а мои активы нельзя заморозить, потому что я вдвойне об этом позаботился.

Дом выдыхает, и холодные тени лижут мою шею. Одобрение, вот что это.

Я иду искать её.

Молитва сидит на полу в гостиной со своим убийственным лицом, скрестив ноги, в съехавшем худи, с волосами цвета полуночи, вокруг неё россыпь стикеров и половина пакета мармеладных бобов, рассортированных по цветам, будто она планирует войну с помощью конфет.

Она поднимает взгляд, когда я вхожу, и эти глаза… Ох, они разберут парня на части, если он не сделан из проволоки и поклонения.

— Привет, красавчик, — говорит она. — Кто звонил?

— Прошлое звонило, — говорю я. — Я сказал ему утопиться в море.

— То есть? — моргает она.

— То есть они хотят, чтобы я убрался из Уичито, — я позволяю мальчишеской ухмылке проявиться, всей из зубов и церковных ступеней. — Так что я не уезжаю.

Уголок её рта дёргается. Горло едва заметно вспыхивает движением.

— Джеймс.

— Айе.

— Твоя… работа.

— Была оправданием для выслеживания и убийств, которое я по ошибке принял за призвание, — подхожу ближе, опускаюсь на колени среди бумажного беспорядка, осторожно обходя её кучки мармеладных бобов. Беру её руку так, будто клянусь одновременно на Писании и складном ноже. — Ты и есть призвание. Глупец я, что так долго не говорил этого вслух. Я остаюсь. С тобой.

Тишина становится глубокой. Домашняя тишь, кладбище между ударами колокола.

Сера изучает меня, и я позволяю ей, с открытыми запястьями, с протянутым поводком. Она могла бы оттолкнуть меня одним словом, и мы оба знаем, что я, улыбаясь, сложился бы в форму этого слова.

— Что ты будешь делать, — спрашивает она, — со всем этим разрушением внутри себя, если больше не сдаёшь его в аренду правительствам?

— Построю часовню, — смеюсь я.

— Объясни, — говорит она, но её глаза блестят, как бритвы, поймавшие свет свечи.

— Я встретил