Её монстры. Её корона - Холли Райан

нож из его руки, рукоять тёплая от его хватки. Винсент смотрит на меня, и он ни черта не может сделать с тем, что будет дальше. У меня было так много планов для его пытки, но придётся обойтись этим.

Я срезаю с него штаны и задеваю кожу под ними.

Его жалкий съёжившийся член болтается между ног.

Я хватаю его и натягиваю кожу.

Первый разрез неглубокий, только чтобы рассечь кожу, и тонкая красная линия наливается кровью. Винсент дёргается, всем телом сводится в спазме, но тени держат его крепко, душат его крик, превращая в приглушённое хныканье.

Я режу глубже.

Лезвие рассекает плоть, находит тяж30, его корень, и он оказывается прочнее, чем я ожидала. Я пилю взад-вперёд, рука горит от усилия. Теперь кровь льётся, горячая и внезапная, стекает по моей ладони, запястью, брызжет на пол.

Винсента яростно трясёт, спина выгнута дугой. Лицо багровое, вены вздулись на лбу. Тени дают ему дышать ровно настолько, чтобы удержать в сознании, чтобы он продолжал чувствовать.

Последний разрез — это поворот, отсечение. Что-то поддаётся с влажным, резиновым щелчком.

И всё кончено.

Я держу в руке маленький окровавленный кусок плоти, тёплую и незначительную вещь, достаточно высоко, чтобы он видел её своими выпученными глазами. Потом роняю его на пол с мокрым шлепком и отступаю.

Кровь теперь течёт рекой, разливаясь у него между ног, собираясь на полу тёмной, глянцевой лужей под голой лампочкой наверху. Его грудь вздымается рваными, мелкими рывками. Глаза застыли на потолке, уже теряют фокус, но сердце всё ещё бьётся, выкачивая его жизнь на землю.

Поворачиваясь ко мне, Джеймс гладит свой напряжённый член сквозь джинсы.

— Ебать, — выдыхает он, голос густой от похоти. — Посмотри на себя, Молитва. Королева Тьмы.

Эдди стягивает с себя рубашку, теперь уже полностью обнажённый, его глаза ни на миг не отрываются от моих. От него исходит голод. Он сокращает расстояние и целует меня, глубоко и грязно, со вкусом дыма и меди. Его руки в моих волосах, притягивают меня ближе.

Тени Папочки отпускают горло Винсента, потому что кричать ему уже слишком поздно. Его прохладные, шёлковые щупальца обвиваются вокруг моих лодыжек, запястий, бёдер, ласкают мой клитор и трахают меня внутри так жёстко, что моё тело дёргается вперёд.

Я опускаюсь на колени прямо здесь, в тёплой, растекающейся луже крови Винсента.

Джеймс толкает меня вперёд, мои ладони опускаются в скользкую, липкую влагу. Эдди передо мной, дрочит свой член, снова невозможным образом твёрдый. Я беру его в рот, вкус его и меня после нашего недавнего траха смешивается с металлическим привкусом крови, о которой я даже не понимала, что она испещрила мои губы. Джеймс входит в меня сзади одним жёстким, идеальным толчком. Я вскрикиваю вокруг Эдди, звук приглушённый, вибрирующий сквозь нас обоих.

Папочка повсюду. Его тени перебирают мой клитор, вылизывают соски до болезненных пиков и качаются внутри меня вместе с членом Джеймса.

С громким стоном Эдди кончает мне в рот. Я сглатываю всю его солёную сперму, и он опускается, чтобы поцеловать меня, делясь вкусом. Джеймс вколачивается в меня, его хрипы громко звучат у меня на ухе, пальцы впиваются в мои бёдра, оставляя синяки. Когда он кончает, он держит меня там, прижатую, пока тени Папочки не берут верх, двигаясь внутри меня в медленном, глубоком и нечеловеческом ритме.

Я наполнена. Совершенно, полностью. Принадлежащая им всем сразу.

Это наше славное таинство, марафонский ритуал крови и похоти.

Оно питает нашу потребность непрерывными циклами. Когда один оргазм угасает, я уже тянусь к следующему. Когда один член кончает, через несколько секунд он уже снова твёрдый.

Это бесконечно. Это идеально.

Я теряю понимание, кто где, что плоть, а что тень. Меня трахают на четвереньках в крови мёртвого мужчины. Меня поднимают и прижимают к стене, Джеймс снова входит в мою киску, пока Эдди смотрит, яростно дроча, с остекленевшими от удовольствия глазами. Потом Папочка укладывает меня обратно на окровавленный пол, его бесформенный вес надо мной, между моих бёдер, внутри моей задницы.

Джеймс приставляет нож к моему бедру и вырезает сегодняшнюю дату. Лезвие впивается ровно настолько, чтобы защипало, яркая линия огня расцветает на моей коже, и я выгибаюсь навстречу этому, навстречу ему, навстречу им всем. Кровь выступает в неглубоком порезе, обводя дату, как обещание, выгравированное красными чернилами.

День, когда моя месть достигла вершины.

Глаза Джеймса впиваются в мои, эта мальчишеская ухмылка рассекает его лицо, когда он наклоняется и слизывает кровь с раны, заставляя меня дрожать от его языка.

Эдди обводит изгиб моей груди, его большой палец кружит вокруг соска, заставляя меня хныкнуть. Наклоняясь, чтобы втянуть сосок в рот, он опускает пальцы ниже, присоединяясь к теням Папочки у моего клитора, они трут в унисон, пока я не начинаю выгибаться под двойной атакой, а давление нарастает, как буря в венах.

Папочка пульсирует глубже в моей заднице, его сущность растягивает меня, наполняет этим горячо-холодным, чешуйчатым вторжением, которое ощущается как утопание в полуночи. Он пожирает меня, его тени обвиваются туже, двигаются в такт обновлённому ритму Джеймса в моей киске.

Я чувствую Папочку повсюду: в своём разуме, щупальцами, которые обвивают моё горло почти до удушья, заставляют запрокинуть голову, чтобы Джеймс мог завладеть моим ртом в поцелуе из зубов, крови и отчаяния.

Кровь под нами остывает, становится липкой, напоминание о конце Винсента, но это лишь обостряет всё. Металлический запах смешивается с потом и сексом, скользкое трение тел на поле боя, которое мы объявили нашей постелью.

Эдди садится верхом у моей шеи и кончиком члена приоткрывает мне рот. Я принимаю его внутрь и втягиваю щёки, жёстко сосу, пока тьма не затмевает синеву в его глазах.

Тогда я распадаюсь, разбиваюсь с криком, наполовину эйфорией, наполовину экстазом, моё тело сжимается вокруг них всех. Джеймс следует за мной, низко рыча, когда изливается внутри меня, помечая изнутри. Яйца Эдди шлёпают меня по подбородку, когда он подаётся бёдрами, его разрядка горячими полосами стреляет мне в горло. Папочка задерживается, растягивая последние содрогания, пока я не становлюсь безвольной, дрожащей, совершенно опустошённой.

Мы валимся в клубок теней и крови, комната воняет нашим нечестивым причастием. Я лежу там, глядя в потолок, чувствуя, как дата на бедре пульсирует, словно сердцебиение.

Винсент уже давно перестал дышать. Он — бледная, пустая оболочка в огромном тёмном озере собственного создания.

Мы лежим так мгновение, задыхаясь, переплетённые вместе в остывающей крови.

Потом Джеймс садится, его глаза яркие. Он достаёт костную пилу из своего ящика