Её монстры. Её корона - Холли Райан

Ад не такой, каким они его представляют. Да, это огонь, наказание и Дьявол на троне. Но Ад — это ещё и тяжесть. Ад — это давящая, лишённая света плотность существования без цели, без связи, без маленьких, тёплых, невозможных хрупких вещей.

И Ад хочет меня обратно.

Я отсутствовал слишком долго.

Охотник близко. По моим расчётам, дни, возможно, меньше.

Я не уйду. Я выбираю этот дом. Я выбираю эту женщину. Я выбираю клетку её рёбер вместо свободы пустоты, и я не откажусь от своего выбора только потому, что нечто старше времени пришло меня искать.

Но я должен подготовиться.

Дом отвечает на моё намерение так же, как всегда, с верностью вещи, которой владели так долго, что она забыла, что когда-то была просто деревом и камнем. Я вгоняю холод в стены, укрепляя их. Сгущаю тени в подвале, накладываю их слоями, наращиваю плотность. Тянусь в землю под фундаментом и якорю себя глубже, вбивая корни ледяной тьмы в коренную породу.

Если охотник придёт, он найдёт меня здесь. Он найдёт мою свиту вокруг меня: Кулак, Разум и Королеву, — каждый несёт частицу моего огня в своей крови. Он найдёт дом, который любили, преследовали, перестраивали, ломали и снова перестраивали, дом, который больше я, чем стены, что его заключают.

Охотник обнаружит, что я уже не то существо, которое он помнит.

Когда-то я был огромным и пустым. Теперь я не пуст.

Сердцебиение Серы пульсирует сквозь пол, ровное, доверчивое, ритм женщины, которая спит без страха, потому что знает, кто живёт в её стенах. Она знает, что её свита сделает ради неё, чтобы защитить её.

Я позволяю холоду углубиться.

Позволяю тьме сгуститься.

Я жду охотника.

ГЛАВА 20

СЕРА

Она входит первой.

Блондинка, кудрявые волосы собраны в пучок. Огромная футболка со Спанч Бобом, жёлтый выцвел от слишком частых стирок, улыбка Спанч Боба облупилась по краям, будто он устал быть таким чертовски жизнерадостным. Джинсы с дырой на одном колене. Берцы. А в хаос её пучка, как шпилька для волос, продета штука, которую я почти совершенно точно считаю костью.

Костью.

Волосы у меня на загривке встают дыбом ещё до того, как она успевает переступить порог.

За ней входят мужчины.

Лохматый блондин, очки сползают на нос, белая рубашка на пуговицах заправлена в выглаженные брюки. За ним — тот, что повыше, с сухой мускулатурой, короткими тёмными волосами и ухмылкой, мерцающей в золотых глазах. А за ним, заполняя дверной проём так же, как Джеймс, только ещё крупнее, — огромный мужчина с бронзовой кожей и чёрными кудрявыми волосами, его руки и грудные мышцы покрыты татуировками с солнцами и лунами, которые уходят ниже пояса джинсов. Ему приходится пригнуться, чтобы войти.

Он явно нарушает правило «Без рубашки не обслуживаем», но я это пропускаю.

Они не отсюда. И даже близко нет. Они двигаются как люди, которые бывали в местах, которые карта отказывается обозначать.

Женщина подплывает к моей стойке, и у неё такие же золотые глаза, как у остальных. Она улыбается, но улыбка недружелюбная. Это запугивание за слишком большим количеством зубов.

— Привет, — говорит она. — Милый магазин. Обожаю освещение. Очень навевает тревожность.

— Спасибо, — ровно говорю я. — Мы усердно работаем, чтобы наши покупатели знали: внутри мы все умираем.

Она улыбается, на этот раз по-настоящему, быстро и удивлённо, будто я застала её врасплох.

— У меня вопрос, — говорит она, опираясь локтем на стойку.

Кость в её волосах смещается, и я стараюсь на неё не смотреть. Она замечает, что я на неё не смотрю, и её улыбка становится шире.

— И вопрос странный, но обещаю, я не коп.

Я не говорю ни слова, но волосы на загривке ощетиниваются ещё сильнее.

Она постукивает ногтями по стойке, на них облупившийся чёрный лак и обкусанные кутикулы. Я ловлю себя на облегчении, что они не накрашены красным.

— Итак. Твой дом.

Позвоночник у меня леденеет. Я перевожу лицо в режим пустоты и жду.

— Я заходила, стучала, но дома, похоже, никого не было, — говорит она, дружелюбная, как мышьяк. — В твоём доме много лет была одна штука. Она всё ещё там, но теперь другая. Она может уйти и вернуться к себе домой, но не уходит.

Я молчу.

— Видишь ли, обычно, — продолжает она, — мне не приходится заниматься частью работы с поездкой через три штата, но один самовлюблённый тип с рогами и крайне паршивым стилем управления заметил, что один из его, э-э, долгосрочных сотрудников уже век как не на смене, и он хотел бы поговорить со штукой из твоего дома.

Я сохраняю лицо неподвижным и перебираю варианты.

Вариант первый: соврать. Сказать ей, что я понятия не имею, о чём она говорит. Прикинуться дурочкой. Прикинуться нормальной. Прикинуться скучающей кассиршей на заправке, которая просто хочет домой и смотреть плохое телевидение.

Вариант второй: назвать её сумасшедшей. Рассмеяться. Мэм, это «Gas N’ Go».

Вариант третий…

Свет мигает, затем становится глубже, гул опускается на октаву ниже. Тень за пивным холодильником отрывается от стены. Тень в углу у роллера для хот-догов вытягивается вверх. Тень под стойкой у моих ног ползёт по моим ногам, как знакомая кошка, потом выше талии, выше плеч, вливаясь в воздух за моей спиной, как дым от невидимого огня.

Папочка идёт.

Он даже не утруждается телом. Он является столбом холодной черноты, который поднимается от пола до потолочных плит и выгибает их, а иней ползёт по панелям фрактальным кружевом. Температура на заправке падает на пятнадцать градусов за один вдох. Окно за аппаратом со слашем запотевает, потом покрывается льдом. Люминесцентные лампы жужжат, как осы.

Женщина не вздрагивает.

Трое её мужчин тоже не вздрагивают, но их глаза делают кое-что. Все четыре пары, в одно и то же мгновение, вспыхивают красным, быстрым, ярким, артериальным красным, и тут же гаснут. Блондин поправляет очки на носу. Мускулистый перекатывает плечами и хрустит шеей. Бронзовокожий скрещивает огромные руки на груди и устраивается так, будто собирается удобно провести долгий разговор.

Вампиры.

Мозг тут же подсовывает это слово, сразу же отвергает его, а потом медленно подтягивает обратно. Если существуют теневые папочки, почему бы не существовать и вампирам?

Папочка рычит.

Вся заправка вибрирует. Пакеты с чипсами шуршат на стойках, «Slim Jim» дрожат в пластике, кофе в кофейнике идёт рябью, будто в