Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли

Нужно представить ту жалкую крошку достоинства, которая у меня ещё осталась, и бережно её сохранить.

Нужно…

Да пошло оно всё.

Я никогда не был человеком, который молчит о том, что думает, даже если из-за этого придётся выставить себя полным идиотом.

Резко оборачиваюсь — и обнаруживаю, что Локи тоже остановился и смотрит на меня.

— Я соврал, — признаюсь.

— Я тоже.

— Я шёл к тебе, — добавляю.

— Я тоже.

Прикусываю щёку изнутри, чтобы не улыбнуться, и иду к нему.

Подхожу достаточно близко, чтобы почувствовать его запах и разглядеть капельки воды, стекающие по его смуглой коже.

Локи прислоняется к стене и складывает руки на груди.

— Ты в порядке?

— Эмоционально? Нет.

— А физически?

— Тоже нет. Хочу тебя поцеловать.

Мне удаётся его рассмешить.

Его губы растягиваются в широкой улыбке, обнажая ряд ровных зубов. Смех тихий, низкий, но впервые он позволяет себе так свободно смеяться собственным голосом рядом со мной.

Поэтому я остаюсь стоять с открытым ртом, совершенно обездвиженный и застигнутый врасплох.

— Значит, твой дед хочет нашей смерти, — продолжает он.

— Красивый драматичный финал. Все такое любят, разве нет?

Он вздыхает, затем достаёт синтезатор речи и печатает:

«Если он действительно решит нас убить, я попрошу его сначала убить меня. Тогда у тебя будет хотя бы на несколько секунд больше жизни, а мне не придётся видеть, как умираешь ты».

По телу проходит долгий ледяной озноб.

Не только из-за катастрофической картины, мгновенно возникшей у меня в голове, но и из-за слов, которые он решил мне сказать.

Причём с таким спокойствием, на какое мало кто был бы способен.

— Ты мог спастись, — с трудом произношу я, чувствуя, как внезапно пересохло в горле. — Ты мог создать приложение и уйти. Сейчас ты всё ещё был бы в Йеле, а Уран не хотел бы отомстить тебе за предательство.

— Я знаю.

— Тогда какого чёрта ты совершил такую огромную глупость и перешёл на нашу сторону? Зачем стал нам помогать?

Локи колеблется.

Отводит взгляд, но снова и снова возвращается ко мне глазами, словно не способен долго выдерживать расстояние между нами.

— Потому что я хотел.

Ответ сухой.

Безэмоциональный.

Неудовлетворительный.

И он меня бесит.

— Почему ты это сделал, Локи?

Он опускает голову.

Я прижимаю ладонь к его груди и толкаю назад, пока он не оказывается зажат у стены. Затем хватаю его за подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза. Синтезатор речи выскальзывает у него из руки и с грохотом падает на пол.

— Я должен был это сделать.

— Смени ответ. Этот мне не нравится, — шиплю я.

Что-то в нём меняется. Мимолётное выражение лица, которое не ускользает от меня и словно обещает: сейчас я услышу именно те слова, которых ждал.

— Потому что я не могу держаться от тебя подальше. — Он делает вдох. — Потому что рисковать жизнью здесь, рядом с тобой, лучше, чем находиться на другом континенте и не знать, что с тобой происходит.

Он тяжело дышит и проглатывает несколько слов.

— Достаточно, Гермес?

Я не могу говорить.

Не могу пошевелиться.

— Я и сейчас не хочу быть вдали от тебя. У нас остались последние часы свободы, и я хочу провести их с тобой, — шепчет он, спотыкаясь о собственные слова, произнося их невнятно. — Можешь притвориться, что ты тоже этого хочешь?

Мне не нужно притворяться, идиот, кричу я мысленно.

Но по тому, как он на меня смотрит, совершенно ясно: он убеждён, что я всё ещё играю.

Зачем притворяться, если всё, что я чувствую, — настоящее?

Настоящее так, как никогда прежде в моей жизни.

От отчаяния у меня вырывается усталый смешок, и я провожу ладонями по лицу.

— Локи, мне действительно приходилось притворяться. Притворяться, что я тебя не хочу. Каждый день. Каждый раз, когда ты на меня смотрел. Вот единственное, что между нами было фальшивым: то, как я отвергал тебя и отталкивал.

Я снова смеюсь, почти в бреду.

— Притвориться, что я тебя хочу? Легко, потому что я действительно тебя хочу. Притвориться, что хочу быть с тобой? Ещё легче. Притвориться, что хочу тебя целовать и прикасаться к тебе? Проще, чем дышать.

Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами и недоверчиво шепчет:

— Х…

— Я не хочу просто переспать с тобой, как со всеми остальными, с кем встречался последние два года. Я хочу слышать, как ты произносишь моё имя, и хочу слышать, как ты смеёшься во весь голос.

Он тянется ко мне рукой, пытаясь прикоснуться.

Я отстраняюсь и жестом прошу его подождать.

— Секунду. Это моё гневное признание в любви из романтического фильма. Дай мне закончить, пожалуйста.

Он слегка улыбается.

— Я хочу выучить ASL, чтобы помогать тебе, когда твой голос слишком устанет. Я хочу провести с тобой эти двадцать два часа и ещё тысячу, сто тысяч, миллион. Хочу узнать, как зовут твоих родителей, и рассказать тебе всё о моих братьях. Хочу, чтобы ты произнёс моё имя столько раз, чтобы оно стало для тебя самым лёгким словом на свете. Я хочу твои молчания, потому что для меня они звучат, даже если все остальные будут убеждать тебя в обратном.

Я выпаливаю слова одно за другим из-за внезапно накатившей застенчивости, которую испытывал всего несколько раз в жизни.

— Ты меня видишь. Всегда видел. И никогда не переставал мне об этом напоминать. А я тебя слышу. Слышу точно так же. Слышу здесь, — указываю на ухо, — и слышу здесь.

Прижимаю палец к груди.

Туда, где сердце.

Когда заканчиваю, мне кажется, будто я пробежал марафон. От смущения даже лицо начинает гореть.

Улыбка Локи становится всё шире. Он смотрит на меня из-под ресниц и прикусывает губу, тщетно пытаясь спрятать сияющую улыбку.

— Не уверен, что понял все слова. Ты говорил очень быстро.

Чёрт.

А я так старался выдать страстное признание в любви, из тех, от которых все рыдают.

— Могу повторить.

Холодная ладонь обхватывает мою шею, а пальцы зарываются в кудри на затылке.

— Потом. Сейчас просто поцелуй меня.

Больше ничего говорить не нужно.

Я с яростным порывом впиваюсь в его губы, так что его спина полностью прижимается к стене. Локи не удивлён — отвечает естественно, приоткрывая губы и позволяя мне встретиться с его языком.

Его руки говорят всё то, чего он не может произнести вслух. Они скользят под мою футболку, проходят по обнажённой коже спины, касаясь её почти благоговейно.

Слова, которые не может сказать он, говорю я, тихо простонав его имя.

Должно быть,