Давай поженимся - Юлия Резник

Людоедочка наводит такую суету, что я на секунду даже отвлекаюсь от боли. Какая же она болтливая — уму непостижимо.

— Да нет. Растянул сухожилие. — На удивление послушно хромаю к дивану.

— Откуда ты знаешь? — пыхтит она, старательно взбивая подушку.

— Я борьбой занимался долгое время. И сейчас порой. Такие травмы — обычное дело. Можешь подложить под ногу подушку, чтобы обеспечить отток крови?

— Конечно.

Убедившись, что я с комфортом устроился, людоедочка надевает куртку.

— Ты куда?

— Так на ресепшен.

— Там все спят. Просто набери в пакет снега, — ворчу я.

— Точно!

— Только как следует тот спрессуй.

— Разберусь.

Элла выскакивает на улицу и через минуту возвращается с пакетом, набитым снегом. Щеки у нее розовые, волосы растрепались, дыхание сбилось.

— Вот. Сейчас приложим, — командует так, как и я бы не смог.

Хмыкнув, послушно позволяю ей примотать импровизированный холод к щиколотке кухонным полотенцем. Пальцы у нее горячие, уверенные. Но деликатные и заботливые.

— Сильно болит? — тихо спрашивает.

— Терпимо.

— Тогда попытайся уснуть, — ворчит она. — Организм во сне быстрее восстанавливается.

— Это ты где вычитала?

— В интернете, конечно. Я же современная мать.

Фыркаю. Она тушит свет, оставляя только отблески камина. Укладывается наверху — слышу, как тихо скрипят ступени. Домик засыпает. Я поворачиваюсь на бок. Подушка пахнет… Эллой. Чем-то теплым, как мед с имбирем. Немного цитрусом. Немного специями. Такими же острыми, как ее язык. Экзотический, очень необычный и далеко не всем бы подошедший аромат на удивление не вызывает ни капельки отторжения.

Черт. Нога пульсирует, но усталость все равно берет свое. За этот день произошло больше событий, чем за всю прошлую неделю. Мысли путаются. И еще немного помучавшись, я засыпаю.

Утром просыпаюсь от громкого шепота детворы и деликатного позвякивания посуды.

— Извини, не хотела тебя будить. Но дети проголодались, — огорчается Элла тому, что меня разбудила.

— Мы не дети!

— Для меня ты всегда деть! — парирует Элла. — Даже когда вырастешь выше меня на три головы, женишься и родишь мне внуков.

— Фу! Я не женюсь, — кривится Кирилл. И тут в дверь стучат.

— Это кто? — хмурюсь.

— Может, медик базы? — недоуменно разводит руками Элла. — Я позвонила с утра. Но не ждала его так скоро.

— Даже не умылся, — ворчу. Хотя, наверное, стоило ее поблагодарить. Людоедочка неопределенно машет рукой и идет к двери. На пороге и впрямь стоит врач. Мужик лет пятидесяти. Осматривает ногу, крутит, щупает.

— Растяжение. Ничего критичного. Но про склон на сегодня забудьте.

— Даже и в мыслях не было, — усмехаюсь я.

Док кивает, накладывает тугую эластичную повязку. Дети тем временем крутятся рядом.

— Пап, а ты теперь калека? — интересуется Николь.

— На один день — да.

Кирилл сочувственно вздыхает, но его интересует, конечно, другое:

— А мы что, теперь тоже будем сидеть дома?

Элла растерянно разводит руками.

— Можете порыбачить, — подсказывает доктор, закрывая свой чемоданчик. — Здесь, и кроме лыж, есть чем заняться. Ну, или катайтесь с мамой. А папа от вас отдохнет, — подмигивает.

Людоедочка бросает на меня быстрый взгляд. Не понимает барышня, стоит ли разъяснять человеку, которого мы видим первый и последний раз в жизни, что мы не вместе. Пока она думает, доктор уходит.

— Значит, собираемся на рыбалку? — с энтузиазмом потирает руки Кирюха. Я в принципе не против. Рыбалку я уважаю. Как и все местные, впрочем.

— Да что вы поймаете в этом ручье? — скептически тянет Элла. — Там же воды по колено.

Я ухмыляюсь.

— Столичная барышня, ты просто не знаешь, где оказалась. Чего, ребят, покажем ей, что такое настоящая рыбалка?

Дети визжат и тут же бегут одеваться, забыв, что еще пять минут назад собирались подкрепиться.

— Сначала завтрак! — напоминает им Элла. — Николь, поможешь?

— Да! — радостно кивает моя дочь.

Через час мы всем составом ковыляем к реке. Мне выдали трость из какой-то декоративной ветки — дети настояли. Снег блестит. Ледяной воздух щекочет легкие. Река, и правда, узкая. Но места тут рыбные — я знаю.

— Сейчас увидишь, — говорю, усаживаясь на складной стул. Удочки берем напрокат. Кирилл сосредоточен, как на экзамене. Николь сначала больше смеется, чем ловит. Но это до первой поклевки.

— Есть! — орет Кир.

— Тише вы! Всю рыбу распугаете!

Мы вытаскиваем приличную форель. Серебристую, сильную. Глаза у Эллы расширяются:

— Ничего себе…

Через десять минут ловит Николь. Потом опять я. Потом Элла. Она сначала растерянно замирает. Потом чересчур резво дергает леску — и визжит громче детей, когда с ней начинает бороться пойманная на крючок рыба.

— Я поймала! Я поймала!

Щеки горят. Глаза лихорадочно поблескивают. Волосы выбились из-под шапки. Я замираю с занесенным, чтобы ей помочь, сачком. Потому что картинка перед глазами идет пикселями. И вот уже передо мной — не Элла, а Наташка. Когда-то я мечтал, что мы будем вот так куда-то выбираться семьей. С ребенком, да, и с женщиной, которая кайфует от того же, что и я, а не закатывает глаза, потому что «воняет рыбой» и «лучше бы мы пошли в ресторан».

Наташа ненавидела всё это. Природу, холод, ощущение студеной воды на руках. Ей нужно было другое — комфорт, статус. И я, дурак, думал, что если буду стараться сильнее, то мы как-то совпадём. Мы не совпадали. А я, конченый однолюб, никак не мог это принять. Это бы означало, что я точь в точь повторяю судьбу отца, от которого ушла жена, когда мне было семь.

Он никогда не говорил о ней плохо. Серьезно, я не слышал от отца ни одного дурного слова, хотя близкие за глаза как только не полоскали мать. А батя… Он просто жил. Работал. Варил мне кашу. Проверял уроки. И смотрел в окно по вечерам так, будто ждал, что она однажды передумает. Она не передумала. А он так больше и не женился. Конечно, потом какие-то бабы у отца были. Но он никогда больше не влюблялся. О чем сам мне сказал, приняв на грудь больше обычного на какой-то праздник. И уж конечно, никого не приводил в дом.

Может, у нас это в крови — выбирать не тех? Влюбляться, да… Раниться о