Давай поженимся - Юлия Резник

Хотя, может, тут и не в моей профессии дело. На моем месте так бы поступил каждый нормальный мужчина. Что же касается типов вроде Элкиного Витюши, то я вообще не понимаю, как таких носит земля. Каким моральным уродом нужно быть, чтобы броситься на мать своего ребенка с ножом? А потом шесть лет держать ее в постоянном страхе.

Ну, ничего. Возможно, теперь что-то изменится. Такие персонажи обычно третируют исключительно более слабых. Посмотрим, куда денется его борзость, когда он поймет, что за Эллу есть кому заступиться. Лучшим для него самого будет, конечно, найти себе новую жертву. Я не настолько наивен, чтобы думать, будто он все осознает и вдруг исправится. Но если, несмотря ни на что, Витюша все же сунется к людоедочке, я его встречу и объясню расклад на понятном ему языке.

Открываю дверь квартиры. Отец дремлет на диване. Тихо бубнит телевизор, мигает голубоватым светом. Я прохожу в кухню, опираюсь на столешницу, перенося вес с больной ноги на здоровую. Нахожу лед и обезболы. Сажусь на стул. И тут звонит телефон. Наташа.

— Привет.

Голос всё тот же. Лёгкий и беззаботный.

— Здоровались уже, — говорю я. — Чего тебе?

— Господи, Милый, обязательно вести себя как тупой солдафон? Или так спешишь к своей бабе, что…

— Наташ, — перебиваю, хотя упоминание Эллы мне даже приятно. Значит, не зря я старался. Прониклась, да? Заело? — Давай ближе к делу. Я собирался спать. Завтра рабочий день.

— Надо обсудить перевод алиментов, — цедит та.

Стискиваю зубы. Мне ее подачки не нужны. Я Коляна и сам прекрасно обеспечу и воспитаю. Да так, что она ни в чем не будет нуждаться. Но… Эти деньги могут понадобиться мелкой в будущем. На учебу, или покупку той же квартиры, или как стартовый капитал, если ей захочется начать какой-никакой бизнес. Так что пересиливаю себя и беру, да, складывая это все на отдельный счет, открытый на имя Николь.

Разговор с Натальей сводится к обсуждению банковских операций, а когда она вновь пытается перескочить на личное, я поспешно прощаюсь.

— Вот же курва, — хмыкает отец с дивана. — И не стыдно ей?

— Как видишь.

— Ну, а на тебе чего лица нет? Никак до сих пор сохнешь по этой шалашовке?

— Пап! Не надо. Хорошо?

— Что не надо?! — возмущается старик.

— Так говорить. Вдруг малая услышит. Не дело это.

— Ой, а то она не понимает, что ее мать…

— Бать! — рявкаю.

— Да что «бать»? Я посмотрел бы, что бы ты запел, поживи с мое.

— Ничего у меня с ней не будет. Не боись, — улыбаюсь криво. — Она, вон, с дитем от другого нянчится. Да и я себя не на помойке нашел.

— Да если бы я только этого опасался, Макарчик. Ты, вон, сколько уже один?

— А ты? — перехожу в наступление, доставая из холодильника минералку.

— Так вот! О том и речь. Мой тебе совет — не повторяй моих ошибок. Это только, пока молодой, кажется, что тебе никто больше не нужен. Есть какие-то занятия, работа, женщины, готовые приютить на разок, другой. А как дети разъедутся, как выйдешь на пенсию, так хоть волком вой. Ты уж поверь мне.

— Пап, ты это вообще к чему? — бурчу, отпивая из бутылки сразу половину. Какой бы в меру посоленной не была рыба, сушит после — один черт. Нога еще сильнее отечет теперь. Чем думал?

— К тому. Присмотрись с Элле.

— Господи, — задираю голову. — Ты ее знаешь час!

— Я так долго живу, Макар, что порой и секунды хватает, чтобы разглядеть человеческое нутро. Вот так!

Отец щёлкает пальцами. Я усмехаюсь, не зная, как быть. Ну, не спорить же с ним на тему положительных качеств людоедочки. Так-то я уже и сам пришел к тому, что она вполне себе ничего, да. Другое дело…

— Мы слишком разные.

— И что?

— Элка чересчур шумная. Ее много.

— Так, может, и хорошо? Может, она до тебя докричится, а, Макарчик?

— Вряд ли, — отмахиваюсь. — Ладно, я спать.

— Ну, смотри. Я сказал, что думаю.

— Ты всегда говоришь, что думаешь, — ухмыляюсь.

— Мне скоро семьдесят. У меня нет времени ходить вокруг да около, — ворчит.

Сплю в ту ночь хреново. Нога ноет, решив напомнить, что возраст и упрямство — не лучшие союзники. Плюс еще лекция от отца. Это он думает, что я от его слов отмахнулся. А я… Я бы, может, и хотел, да хрен ведь получается.

Утром все не так. Кофе горчит. Отец молчит, косясь на меня поверх огромной чашки с чаем. Вчерашний разговор висит в воздухе, но перед рабочим днем я не хочу к нему возвращаться. Хотя ночью я все же нашел в себе силы признаться, что отцовские слова заставили меня о многом задуматься. Хочу ли я повторить его судьбу? Нет. Ответ приходит без колебаний. Но как этого избежать, я не знаю.

— Не позволяй Коляну есть много сладкого. Конфеты только после нормальной еды, — напутствую родителя перед уходом, не особо рассчитывая, что тот меня послушает.

Еду по знакомой дороге, и мысли крутятся по кругу. Интересно, как там людоедочка? Догадалась ли заблокировать номер звонящего? И не додумался ли тот позвонить ей с другого тут же?

Постучав пальцами по рулю, решаю пробить по своим каналам, в какой он сидит колонии. А там, в зависимости от того, что в ней за начальник, решить, как действовать дальше.

На парковке людно. Родители свозят забранных на выходные детей. В нашем училище курсанты живут в общежитии с понедельника по пятницу, так что по понедельникам, когда детвору свозят после побывки дома, тут всегда не протолкнуться. Благо у меня свое парковочное место. Рядом с которым… топчется Элла. Светлое пальто, аккуратный костюм, шикарную гриву кудрявых волос треплет ветер. Она стоит чуть в стороне от машины, наклонившись к сыну. Говорит что-то, суетливо жестикулирует, поправляет ему воротник. Кирилл кивает, старается выглядеть серьёзным, но видно, что немного смущается.

Моего появления эта парочка даже не замечает. Так, просто отходит в сторону, когда я начинаю протискиваться между машин.

— Привет.

Увидев меня, Элла улыбается.

— Доброе утро, товарищ полковник, — говорит