Великолепие смерти - Рея Рейнуотер

Я уже чувствовал притяжение ее человечности, словно якорь, засевший глубоко в моей груди.

Я не был уверен, что искал, но за последние несколько недель оказывался здесь чаще, чем хотелось бы. После Финикса я решил оставить ее в покое. Это сработало, на какое-то время. Но искушение наблюдать, остаться еще немного, стало постоянной болью.

Кроме того, у меня были дела поважнее, чем преследовать глупую девчонку, которая отказывалась следовать естественному циклу вещей. Она умрет в конце концов, и тогда я обрету покой, или, по крайней мере, я так думал.

Ничто с ней не шло по плану. Ни для меня. Ни для кого. Проклятие… Я предполагал, что его нужно разрушить, но это было явно сложнее, чем я думал. Потребовалось больше времени, чем я рассчитывал, чтобы она хотя бы задумалась об этом, и я начал думать, что, возможно, она колебалась из-за страха. По крайней мере с тех пор, как встретила Капуров.

Одиночество всегда было близким спутником моей Звезды, но что-то внутри нее сломалось после того, как она сбежала из Аризоны. Я никогда не предполагал, что она возьмется за работу, требующую такой самоотдачи, как работа няней, и не думал, что она останется на месте так надолго.

У Астории была отвратительная привычка удивлять меня. От нее нельзя было ожидать чего-то определенного. Она не вписывалась в мою тщательно выстроенную вселенную, но все же она здесь, бросает вызов логике каждым своим вздохом. Я начинал думать, что, может быть, проклята не только она. Возможно, это я был проклят с самого начала.

И все равно, казалось, что это ее не беспокоило. Она не постарела. Она не умерла. Бремя, которое, казалось, тяготило только меня, затягивая глубже в пучину моей собственной нерешительности. Фортуна считал это расплатой — великим пробуждением, каким-то космическим поворотом. А Время…

Время был чертовски глупым.

Правда заключалась в том, что Астория умрет, и я одержу победу. Я должен был в это верить. Даже если это займет пятьсот лет, она устанет от нашей игры и уйдет, наблюдая, как те, кого она любит, стареют и умирают, пока она остается той же, застывшей во времени. Но что, если она не устанет? Что, если ее человечность даст ей силы продолжать идти дальше, несмотря ни на что?

Проблема была в том, что она была упряма. Слишком чертовски упряма. Я всегда мог точно двигаться сквозь время, просчитывая каждый шаг. Но она… она была аномалией в моем идеально вымеренном мире.

И Судьба — Судьба, единственная, кому я доверял, — ничего не сказала. Ни знака. Ни ответа. Она только смотрела на меня своими переливчатыми глазами, словно у нее было какое-то невысказанное знание, к которому меня не допускали. Я не мог избавиться от чувства, что она что-то знает, и это делало все только хуже.

Я задержался в квартире Астории, глядя на тихую улицу. Здесь было бы мирно, если бы я не чувствовал их притяжение. Души только что ушедших стонали, тянулись ко мне со всех сторон. Они были неумолимы, отчаянны. Но в этом месте, с присутствием Астории — каким бы тусклым, каким бы временным оно ни было — это было единственное место, где я находил некоторое подобие облегчения.

Если бы я жаждал тишины не так отчаянно, этот факт беспокоил бы меня. Но, как бы то ни было, я снова поймал себя на том, что возвращаюсь обратно в ее комнату, желая быть ближе к ней. Как ни странно, между нами было какое-то притяжение, что-то первобытное и стихийное, и, несмотря на все мое здравомыслие, я, кажется, не мог отстраниться.

Теперь она была спокойна. Ее тело расслаблено, дыхание ровное. Ее лицо, безмятежное и нетронутое грузом бессмертия, заставило меня замереть. Трепетное ощущение ускользающего времени — тот факт, что ей в конце концов придется наблюдать, как все разлагается, пока она остается неизменной, — должно было утешать меня. Но я чувствовал извращенную боль, когда наблюдал за ней, видя, как она лежит, нетронутая разрушительным действием времени.

Схватив тяжелое стеганое одеяло, я вытащил его из-под ее ног и укрыл ее с нежностью, которая удивила даже меня. Мой взгляд задержался на ее лице и веснушках, разбросанных по коже, словно созвездия, на мягких ресницах, которые едва заметно трепетали на ее круглых щеках.

Она была красива. Для человека она была очаровательна. И в тот момент, когда я почувствовал, как вибрация ее души пульсирует в воздухе между нами, я понял, каким глупцом был, думая, что смогу просто искоренить что-то настолько… полное жизни. Какой бы тусклой она ни была.

Ее душа парила вне ее тела, переливчато-голубая — почти прозрачная, но неоспоримо присутствующая. Большинство душ, те, что приближались ко мне, были темнее, в диапазоне от синего до черного. Но ее… ее сверкала, как лед. И как бы мне ни хотелось это признавать, этот голубой цвет дразнил меня. Он осмеливался быть мне небезразличным, осмеливался хотеть чего-то за пределами того, что, как мне говорили, было возможно.

Цвет беспокоил меня не поэтому. Дело было в том, что я задавался вопросом, что бы я почувствовал, если бы она вдруг стала красной. Если бы ее печали больше не сковывали ее, горела бы она, как ее волосы? Освещала бы она мир, оставляя за собой шлейф разбитых сердец? Могла бы она — смогла бы — стать чем-то еще более опасным?

Это была глупая мысль. Опасная. Та, которой мне не следовало увлекаться. Но вот она, задержалась в моем сознании. Это был яд, от которого у меня не было противоядия.

Я нахмурился, мои брови сжались, когда я сосредоточился на том, чтобы не разбудить ее. Ей нужен был отдых. У нас впереди были долгие несколько дней. Но когда я позволил своим мыслям уйти в неконтролируемый круговорот, я убрал несколько выбившихся прядей волос с ее лица. Моя рука скользнула по ее коже, прикосновение послало разряд электричества через мою грудь. Когда моя сущность коснулась ее, впервые я почувствовал, как что-то сдвинулось в ней. Трещина в ее ледяной голубой душе, мерцание, которого я не ожидал.

— Кто ты? — выдохнул я, проводя рукой по лицу.

Загадка. Человек, который не мог — не должен был — существовать в моем мире, и все же вот она.

Я должен был прекратить это. Я должен был заставить ее исчезнуть, вернуть равновесие в мой мир. Но темная, вероломная часть меня хотела оставить ее, хотела обвиться вокруг нее и