Великолепие смерти - Рея Рейнуотер

Мне нужно было уйти.

Прежде чем я потеряю решимость.

Поправив пиджак, я направился к двери, бросив последний взгляд на Асторию.

— Мне жаль, Темпест. Я таков, каков я есть.

Но как только я потянулся к ручке, тишину нарушил тихий голос. Он был слабым, почти неслышным, но проник глубоко в меня.

— Грим…

Ее голос. Едва слышный шепот, мягкий, как ветерок, но достаточный, чтобы мое сердце споткнулось. Она позвала не от страха и не в ужасе. Она позвала меня.

Я застыл на месте, моя рука все еще лежала на ручке двери, волна чего-то первобытного и невысказанного накрыла меня.

— Иногда я жалею, что не могу быть чем-то большим… — Я не закончил мысль. Бесполезно. Какой в этом смысл?

Это была ее история, а я был ее концом.

Глава восьмая

Астория

Ноябрь 2018 г.

Потирая грудь, я пролистывала страницы, которые Немо добавил в мое досье. Этим утром я проснулась от странного вибрирующего ощущения. Сердце не знало мне покоя, словно что-то парило на задворках моего сознания, давило и пыталось вырваться наружу. Но как я ни старалась, я не могла вспомнить ничего важного.

Я снова была на посту возле Ишани, досье было разложено на маленьком столике в палате. Информации было мало — всего лишь старое письмо с истлевшими краями, почти нечитабельное. Имя Темпест было единственным, что я смогла разобрать даже после пятидесятого прочтения. Вместе с ним в досье лежали записи из какого-то старого дневника. Хотя его было трудно читать, и ему, должно быть, было несколько столетий.

А. Уайлд — это было примерно все, что я смогла разобрать.

Я провела часы в интернете безрезультатно. Поиск не дал ничего полезного, кроме смутного упоминания исследовательской работы студентки Оксфорда об оккультизме, но даже она была недоступна. Все, что я нашла, — это статью о работе студентки — шепот о неизвестном прошлом, который ничего не значил и в то же время значил всё.

Закрыв ноутбук, я переключила внимание на Ишани, которая высунула язык от усердия. Ханна усадила ее за стол и научила вязать крючком, так что теперь она была полна решимости что-то сотворить.

— Готова на перерыв, Жучок? Может, попробуем еще раз прогуляться? — предложила я, стараясь звучать бодро.

— Я уже гуляла, — пробормотала она, сосредоточенно глядя на пряжу у себя на коленях.

— С мамой?

Она закатила глаза.

— Нет, с моей медсестрой.

Я открыла рот, чтобы ответить, но она перебила меня, ее тон стал резким.

— Я сегодня пропускаю обед.

— Ты должна есть.

— Когда закончу, — она посмотрела на меня, нахмурив брови от сосредоточенности.

Я вздохнула.

— Я пойду поищу тебе что-нибудь.

Она пожала плечами, возвращаясь к ярко-розовой пряже. Когда Ишани на что-то настраивалась, ее нельзя было переубедить. Даже еда не могла ее отвлечь.

Я оставила ее и нашла Ханну, жующую свой ланч, на медсестринском посту.

— Как она? — спросила та, не отрываясь от романа, который читала.

— Ты подсадила ее на крючок… — сказала я, заглядывая в книгу у нее на коленях.

— Каламбур намеренный? — Ханна взглянула на меня, усмешка тронула ее губы.

— Еще какой.

— Она готова попробовать поесть? — спросила она, переворачивая страницу.

Я покачала головой.

— Нет. Но она спокойна. Кажется, ее лекарства действуют.

Ханна пожала плечами.

— Ну, я собиралась спросить, не хочет ли она пойти на прогулку после обеда.

В животе у меня похолодело.

— Я не успела сегодня утром, — добавила она.

— Должно быть, Пайпер водила ее перед уходом, — быстро сказала я, пытаясь стряхнуть беспокойство, подкрадывающееся к позвоночнику.

— О, ну, хорошо, что она выходит из палаты. Я закажу обед, а потом посмотрим, не захочет ли она еще раз пройтись по саду.

— Хорошо. — Я постучала костяшками пальцев по столу и повернулась, чтобы уйти. Но когда я потянулась к двери, что-то на белой доске в коридоре заставило меня остановиться. Грим.

Его имя снова было там, написанное жирным черным маркером. Я стерла его этим утром, я была в этом уверена. Смотрела, как буквы размазываются под моим рукавом, пока не осталось ничего, кроме слабого призрачного следа. И все же… вот оно. Четкое, словно никогда и не исчезало.

Проблеск страха пробежал по позвоночнику.

Я смотрела на доску слишком долго, воздух вокруг меня становился разреженным и странным. Затем я покачала головой, отмахнулась от этого ощущения и пошла дальше.

Словно игнорирование могло заставить его исчезнуть.

— Эй, Жучок… — Мой голос дрогнул, когда я толкнула дверь.

Я замерла.

Ишани сидела на кровати, розовая пряжа разбросана по полу идеальной линией, ведущей к моим ногам. И там, рядом с ней, был Грим. Облаченный в ту же синюю больничную форму, что и медсестры, он взглянул на меня, словно ничего не случилось.

И затем, в тот самый момент, голова Ишани упала на подушку, ее тело обмякло.

— Нет! Ишани! — закричала я, мое сердце бешено забилось в груди.

Грим исчез, испарившись в воздухе, и я бросилась к ней. Пульс грохотал в ушах, когда я прижалась ладонью к щеке Ишани, проводя большим пальцем по гладкой линии ее кожи. Её глаза потускнели — в них больше не было ни блеска, ни живости.

Забавная особенность Смерти в том, что его приближение можно заметить.

После стольких смертей я научилась распознавать едва заметные знаки. То, как жизнь в чьих-то глазах тускнеет по мере приближения их времени. Это можно было увидеть.

Это было угасание цвета и отсутствие света. Глаза Ишани когда-то сверкали золотом. Теперь они были пустыми, безжизненными.

— Уже почти время, — пробормотала она, ее голос был отстраненным, сонным. Она больше не была со мной, не по-настоящему. — Я устала.

Моя грудь ныла, и я едва могла дышать, но заставила себя произнести слова.

— Все в порядке, Жучок. Отдыхай.

Легкая улыбка тронула уголки ее губ, когда она снова устроилась в кровати, прижимая к себе единорога.

— С тобой все будет хорошо. — Я нежно поцеловала ее в лоб, моя рука задержалась на мягком одеяле.

Но я была лгуньей — с ней не будет все хорошо, и со мной тоже.

Сидя в коридоре и откинув голову на белую стену палаты тринадцать, я сосредоточила внимание на маленьком заусенце на мизинце. Абсурдность этого только подпитывала мой гнев. Желание закурить — тяга, которой я не испытывала годами — была почти невыносимой. Мой разум гудел от тяжести решений, которые я не хотела принимать, и из-за напряжения я снова вспомнила три года мучений, когда пыталась