Лихие приключения вдовы со стажем - Елена Аркадьева

прошла мимо старой писчебумажной лавки господина Эдвардса, но попавшийся на глаза витраж с чернильницами и перьями заставил меня замедлить шаг. Долго не раздумывая, я открыла дверь и оказалась в небольшом помещении, где меня окутал особый специфический запах продаваемых товаров — смесь пыли, воска, свежей бумаги и древесного клея.

Пока я выбирала между тетрадью в темно-синем коленкоре и в простом, но добротном картоне, из-за узкой деревянной стойки, заваленной коробками с конвертами, донеслись голоса. Приглушенные, доверительные, наполненные определенной интонацией, которая бывает только у сплетен, повторяемых вполголоса в укромном уголке.

— А я тебе говорю, Рони, он просто тень прежнего себя, — шипела одна кумушка, считая наверняка, что её никто больше не слышит.

Я притворилась, что с интересом разглядываю гусиные перья, сама не зная, почему замерла.

— Неудивительно, — отозвалась её собеседница. — Помнишь, каким он был? Мистер Вилекс? Высокий, статный, а взгляд — аж мурашки по коже. И в лавке у него всегда был идеальный порядок: телятина — мраморная, окорока — дымчатые, сосиски его собственного копчения…

— Вот-вот, а теперь всё у Беккеров покупать приходится, а у них, сама знаешь, вчерашнее под маринадом выдают за свежее.

Имя «Вилекс» отозвалось в памяти «прозрачной леди», и я мысленно увидела мясную лавку на Хай-стрит, с зелёными фаянсовыми плитками, которая больше месяца уже была закрыта.

— Болезнь говоришь? — продолжали шептаться кумушки.

— Самая что ни на есть, дорогая. Распух весь, лицо бледное и одутловатое. Жена его, бедняжка, моей сестре в слезах признавалась: совсем он к ней охладел. Ни ласки, ни внимания — будто не муж, а чужой человек в доме. А ведь раньше парочка-то какая была…

Воцарилось молчание, полное красноречивого сочувствия, которое здесь, в этом захолустном городке, по всей видимости, являлось высшей формой развлечения.

— А что же доктора? — нетерпеливо прошептала собеседница.

— Что доктора?! Три месяца в столице провел, у светил консультировался. Деньги, говорят, рекой текли, а толку — чуть. Возвратился, а дело за это время по швам треснуло. Приказчики разбежались, поставщики к Беккерам переметнулись. Теперь и он сам ничто, и лавка его ничто!

В их голосах звучала не просто констатация факта, а целая драма падения столпа местного мира. Здоровье, репутация, семейное счастье, бизнес — всё рассыпалось, как карточный домик, из-за таинственного недуга. И этот крах стал публичным достоянием, предметом пересудов в пыльной лавке с канцтоварами.

— Эх, жаль человека, — с фальшивой скорбью вздохнула вторая. — И лавку жаль. Теперь нам до конца своих дней придется есть это жилистое беккеровское мясо…

Наконец, голоса затихли и, судя по скрипу половиц, кумушки направились к выходу. Я взяла первую попавшуюся тетрадь — ту самую, в синем коленкоре, — и положила её на прилавок перед господином Эдвардсом, который всё это время молча перебирал какие-то счета. Его взгляд был отрешённым, будто он ничего не слышал или давно привык к тому, что его лавка служит филиалом местного «светского клуба».

Я заплатила, получила сдачу и с грустными мыслями направилась в особняк. Чужая история, обрывками услышанная в магазинчике, тяжелым грузом легла мне на сердце.

* * *

После сытного ужина я решила обследовать мансардный этаж.

Прихватив с собой газовый фонарь, я стала осторожно подниматься по узкой и темной лестнице. Её старые ступени просели и скрипели под ногами с таким предостерегающим звуком, будто протестовали против любого нарушения долгого покоя. Пахло здесь иначе: сухой древесиной, застоявшейся пылью и чем-то ещё — едва уловимым запахом старины, похожим на аромат давно закрытой книги.

Мне пришлось потянуть за массивную дверную ручку, которая отворилась с глухим сопротивляющимся скрежетом. И вот я в хранилище старого хлама, как его охарактеризовала Марта.

Первое, что меня поразило — это не привычный хаос обывательских чердаков, а странный застывший порядок забытых предметов. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я с изумлением обнаружила, что вдоль стен, покрытые слоями пыли, как тончайшим серым снегом, стояли картины. Не просто портреты давних обитателей этого загадочного дома — это были полотна с пейзажами, выполненные с высочайшим мастерством. Бурное море с пенящимися волнами, леса в осеннем золоте, городские площади, заполненные людьми в одежде давно минувших столетий. Краски не потускнели от времени и сохранили свою яркость и глубину. Дорогие тяжелые рамы не потеряли представительный вид.

Это были настоящие сокровища, погребенные под крышей, как если бы сам дом решил укрыть их от посторонних глаз, как самое драгоценное наследство.

Далее, в глубине пространства расположились сундуки — деревянные громады, обитые потёртой кожей и металлическими уголками. Я, не помня себя от возбуждения, откинула крышку одного из них, и моему взору предстали старинные платья и костюмы из дорогих тканей с изумительными вышивками и отделкой из драгоценных камней. Это было уж точно не старое барахло, а настоящие артефакты, хранящие память об исторических событиях и целых эпох.

Да, похоже, здесь все «зажрались» в этой реальности, раз такие уникальные вещи забросили на старый чердак, который находился в открытом доступе.

Я двигалась среди этих молчаливых свидетельств прошлого, как в необычном музее, пока мой взгляд не наткнулся на ещё одну дверь.

Это была массивная дубовая конструкция с железными скобами. И замок на ней был оригинальный: старинный, сложный с крупной скважиной, в которую с обратной стороны был вставлен ключ, словно кто-то или «что-то» закрылся в этой комнате от всего мира, и ключ остался там, как окончательный и бесповоротный символ отказа от любого контакта.

Всё волнение от находок мгновенно улетучилось, сменившись жгучим любопытством, что же за этой дверью?

Я подошла ближе — ни звука, ни малейшего скрипа половиц, ни дыхания, ни движения…

«Что там может быть?» — пронеслось в моей голове. Кто мог закрыться, оставив ключ внутри? Почему Марта в своем отчете не сказала об этом? Была ли это просто кладовка, или что-то иное?

Сундуки с драгоценностями, картины, как произведения наивысшего искусства — всё это казалось теперь лишь прелюдией, лишь разложенным у всех на виду богатством. А настоящая тайна — сердцевина всех этих укрытых от постороннего глаза вещей, была заперта здесь, в нескольких сантиметрах от меня, охраняемая мрачным, почти мистическим молчанием…

Глава 16

Следующий день судебных слушаний принёс свои сюрпризы.

Я сидела на своем месте, спокойно наблюдая за собравшейся публикой. Пасынок, с холодным алчным взглядом, о чем-то тихо переговаривался со своим адвокатом, мистером Гровсом…

Когда судья предоставил тому слово, Гровс вновь затянул «тягомотину» о моем не надлежащем соблюдении траура по усопшему супругу. Звучало это сегодня ещё более гнусно и лицемерно, чем