Яга на выданье - Азалия Фэйворд

Вода внезапно пошла пузырями. Раздался громкий бульк, и на поверхность, разбрызгивая тину, вынырнула русалка. В руке она победоносно сжимала тонкую, склизкую нить водорослей – драгоценный волос, наглым образом вырванный прямо из шевелюры Водяного. Эх, чего только не сделают эти хвостатые модницы ради моего шампуня!

– Беги быстрее, не оглядывайся! – истошно взвизгнула она, и швырнула в меня добычу. – Если он тебя увидит, нам обеим не поздоровится!

С этими словами русалка нырнула так стремительно, будто к её хвосту привязали булыжник.

Я поймала скользкий, пахнущий тухлой рыбой ингредиент прямо на лету. Судорожно сжав его в кулаке и прижав к груди, как самую великую святыню мира, я развернулась и бросилась наутёк.

Ноги вязли в пожухлой траве, я то и дело спотыкалась о сухие, узловатые коряги, торчащие из земли, словно кости. Я неслась по единственной петляющей тропе, панически боясь сбиться с пути и заплутать в этом проклятом, высохшем лесу. В голове на бегу билась совершенно неуместная, но навязчивая мысль: почему? Почему даже здесь, у самого края бездонного, влажного болота, все деревья стоят сухими, мёртвыми и безжизненными, как спички в коробке? Выпил он из них все соки, что ли?

– Вот же несносный кусок шерсти! – пыхтела я, ругая на чём свет стоит своего кота Леопольдыча, который намедни случайно превратился в скунса.

Впервые в своей кошачьей жизни этот пушистый эгоист кого-то послушался и не пошёл следом за мной! А ведь именно сейчас, в этой критической ситуации, его новый, бронебойный скунсовый «аромат» ой как пригодился бы! Выпустил бы струю – и никакой Водяной с его туманом близко бы не подошёл, сам бы задохнулся!

А позади уже творилось нечто невообразимое. Болото возмущённо и громко заухало:чавк-чавк-чавк! Чёрный туман, взбешённый дерзостью какой-то там сухопутной девчонки, гнался за мной буквально по пятам.

Я мчалась без оглядки, но спиной, каждой клеточкой кожи чувствовала, как его липкие, ледяные щупальца уже тянутся к моим лопаткам. Сердце колотилось в горле с такой скоростью, что, казалось, вот-вот выпрыгнет на тропинку.

“Только бы этот волос подошёл! Только бы рецепт сработал! – панически стучало в висках. – Обидно будет сгинуть ради некачественного ингредиента!”

Опасность была настолько осязаемой, что воздух вокруг стал густым и холодным. А тропинка, как назло, начала вести себя словно живая змея. Она зачарованно петляла, извивалась, уводя меня то вправо, то влево, явно пытаясь запутать наглую ведьму, посмевшую нарушить границы владений Водяного. Лес смыкался, туман дышал в затылок могильным холодом.

– Ну уж нет, лягушачья твоя морда, не на ту напал! – крикнула я и, прямо на бегу, сбивая дыхание, скороговоркой выпалила заклинание «Короткой дороги».

Пространство перед глазами мигнуло, смазалось, свернувшись гармошкой. Тропинка дёрнулась и выплюнула меня прямо на опушку.

Я с победным писком вырвалась из леса, но тут же, по закону подлости, намертво запнулась за торчащий из земли корень. Взмахнув руками, как подбитая ворона, я пролетела пару метров и картинно расстелилась на сухой траве. Прямо перед носом сидящего на крыльце Леопольдыча.

Чёрный котяра меланхолично вылизывал лапу, но, увидев моё перекошенное от ужаса лицо, замер.

Опасаясь, что мстительный Хозяин рек и озёр протянет свои туманные щупальца даже сюда, я подняла голову и, выплёвывая сухую травинку, хрипло, но очень убедительно каркнула:

– Бегом домой!

Леопольдыч моментально выпучил свои жёлтые глазищи так, что они стали похожи на два блюдца. Законы физики для него в этот момент перестали существовать – он стартанул с места с такой скоростью, что догнать его мог бы разве что ураганный ветер. Пушистой торпедой он первым залетел в спасительную избу и застыл столбом.

А уже через секунду, взметнув облачко пыли, внутрь вбежала и я. Захлопнула дубовую дверь, лязгнула всеми засовами, задвинула щеколды, накинула крючок и, для верности, припёрла дверь шваброй.

Сползя по стеночке на пол, я наконец разжала трясущийся кулак. На ладони, мерзко поблескивая, лежал зелёный волосок. Мы выжили. И теперь я точно сварю спасительное зелье, для Лешего!

– Ягуся… – донёсся до меня дрожащий шёпот Васьки.

Я подняла глаза и, встретившись взглядом с маленьким, жутко грязным, обросшим и в стельку пьяным существом… кажется, потеряла дар речи.

Я смотрела на него не моргая, он же наоборот – икая и отборно ругаясь, с интересом рассматривал меня и шокированного кота.

Глава 15.

Глава 15.

Я сидела на лавочке, крепко прижимая к груди пушистого Ваську, и во все глаза рассматривала странное создание, сидевшее напротив.

Маленький мужичок с потешно растрёпанной шевелюрой и раскрасневшимся носом-картошкой крепко обнимал вместе с пухлым животом здоровенную пузатую бутыль. Заметив мой пристальный взгляд, он вдруг приосанился, одернул рубаху и солидно кашлянул.

– Раз уж нам теперь под одной крышей жить, дозволь представиться, новая хозяюшка, – произнес он, смешно шмыгнув носом. – Домовой я здешний. Петрович меня кличут. Исконный хранитель сего очага, так сказать! Я ж избушку ещё яйцом знавал. С тех пор и сдружились.

Он торжественно поклонился, насколько позволял живот, а затем решительно выдернул пробку.

– Эх-ма! – выдал мой новый знакомый, прикладываясь к горлышку. Раздалось звонкое и очень профессиональное «буль-буль-буль». – И-ик! Ух, п-пошла, родимая! Аж до самого хвостика пробрало!

Петрович крякнул и снова уставился на меня.

– Вы на меня так не смотрите, что я л-лохматый да с пузом, – он чуть заикнулся и погладил бутыль. – Я, между п-прочим, домовой приличный! Был. Пока эта вся бесовщина не приключилась. Вот она, моя зазнобушка стеклянная, под мышкой и п-пригрелась! Ни днём, ни ночью с ней не расстаюсь! Потому что без неё, б-братцы, на всё это смотреть – сердце в клочья!

Он горестно всхлипнул, забавно дрыгнул ножкой и снова приложился:

– Буль-буль-буль... Ох, х-хорошо! Слушайте дальше.

Я затаила дыхание, боясь упустить хоть слово, а Васька в моих руках навострил уши.

– Тьмутаракань наша раньше цвела! – с жаром начал Петрович. – А хозяйка моя бывшая, ведьма здешних угодий... Имя её, вспоминать даже не хочу. Огонь-баба была! И надо ж было Кощею в неё влюбиться! Припёрся, значит, жених. Костяшки мелом натёр, чтоб белели, плащ бархатный по земле волочится... А страсти-то в нём, страсти!

Домовой так бурно всплеснул руками, что едва не выронил свою “зазнобушку”.

– Падает он, значит, перед ней на мослы свои коленные, руки к груди прижимает и как давай речи вести! “О, искусительница! –