Яга на выданье - Азалия Фэйворд

орёт на весь двор. – Звезда моих пустых глазниц! Стань моей царицей, я к твоим ногам всё золото мира сложу, я для тебя горы сверну! Кровь во мне давно не течёт, но душа пылает аки пламя геенны огненной!” И лезет, главное, лезет к ней обниматься, костями гремит, искры из-под каблуков высекает – чистый огонь, а не мужик!

– Ах! – только и смогла выдохнуть я, восхищённо прижав ладони к щекам. Ну и страсти тут кипели!

– Мяу! Вот я бы ему эти грабли костлявые быстро пооткусывал! – возмущённо мявкнул Васька, воинственно потрясая мохнатой лапой прямо у меня перед носом. – Порвал бы как туалетную бумагу! Р-р-мяу!

– Во-во! – радостно икнул Петрович, поддерживая кота. – Хозяйка моя тоже так решила! “Ты, – говорит, – Коша, мне своей перхотью вековой не тряси! Мне мужик нужён, чтоб дрова колол, а не сам на растопку годился!” Как он тут взбеленился! Как начал буянить!

Домовой аж подскочил на месте, размахивая свободной рукой перед моим лицом:

– Оскорбился в лучших чувствах! Ногами топает, забор нам повалил, метлу пополам перегрызть пытался, вопит: “Не достанешься мне, так не достанешься никому!” А избушка наша... Ой, д-держите меня семеро!

Петрович залился таким булькающим, задорным смехом, что я и сама невольно заулыбалась.

– Избушка на это гадство посмотрела, на одну лапу присела, размахнулась... и как даст ему куриной пяткой под костлявый зад! Прямо с разворота! Хрясь!!!

– Да ты что?! – я округлила глаза, живо представив эту картину.

– В полёт гада! – одобрительно рявкнул Васька, от удовольствия выпустив когти и слегка впившись мне в колено. – Так ему, ископаемому!

– Ещё как! – хохотал домовой, утирая выступившие слёзы. – Он летел через весь лес, кувыркаясь над соснами, только кости в воздухе гремели, как оркестр с бубнами! И орёт откуда-то из-за облаков на всю округу: «Проститу-у-у... кхм, прокляну-у-у!!!» Ой, мамочки мои... Ха-ха-ха... хнык... ой...

Смех Петровича резко оборвался. Он издал жалобный всхлип, поник всем своим маленьким тельцем и обнял бутыль уже двумя ручонками.

– Как же смешно было... А потом как стало страшно. Обозлился Кощей. Встал на границе Тьмутаракани, небо чёрными тучами заволок и проклял нас всех. Кончилась наша жизнь. Мрак опустился такой, что я собственный нос нащупать не мог. Водяной наш тогда так на хозяйку вызверился! Орал из болота, что это она во всём виновата, что отказала Кощею, а нам теперь расхлёбывать, в вечной темени сидеть. Из-за этого скандала всё и посыпалось окончательно...

У меня болезненно сжалось сердце. Я грустно вздохнула и принялась гладить притихшего Ваську, который теперь сочувственно мурчал у меня на коленях.

– Хозяйка-то наша психанула, плюнула на всех, села на запасную метлу да и улетела куда-то за тридевять земель, – голос Петровича задрожал, и он снова смешно, но так болезненно-жалобно икнул: – И-ик... Бросила нас. А я куда пойду? Я ж домовой... Я к избушке п-привязан. Избушка моя, ласточка деревянная, без хозяйки зачахла. Замерла, окоченела, в землю по самые ставни вросла и начала разрушаться. А я... я за печку холодную забился, в самый тёмный уголок. Один-одинёшенек.

Петрович поднял на меня глаза. В них блестели настоящие слёзы.

– Ты уж п-прости меня, хозяюшка... – пролепетал он, нервно теребя край своей рубахи. – Что я тебе не показывался сразу. Я ж как почуял, что избушка оживает, как шаги твои услышал... обмер весь от страха. Сидел за печкой и дрожал. П-побаивался я. Думал: а вдруг ты посмотришь-посмотришь на эту разруху, испугаешься трудностей да и тоже бросишь нас? Покинешь Тьмутаракань, как та... бывшая? Я б второго такого п-предательства не пережил. Вот и прятался, пока не понял, что ты – настоящая хранительница. Что ты избушку отогрела. Что ты – наша!

Я растроганно всхлипнула, прижав руки к груди. Ком подступил к горлу, и я почувствовала, что вот-вот расплачусь от умиления и жалости к этому лохматому, пьющему с горя чуду.

Васька же только фыркнул. Он решительно спрыгнул с моих коленей, подошёл к Петровичу и покровительственно похлопал его мохнатой лапой по плечу.

– Ладно тебе, Петрович, сырость разводить! – деловито заявил мой боевой кот. – Мы своих не бросаем. Понял? А Кощея этого встретим, я ему лично глаза выцарапаю!

– И-ик! П-правда? – домовой недоверчиво моргнул, а потом расплылся в широкой, счастливой улыбке. Он вытер рукавом слёзы, громко шмыгнул красным носом и решительно откупорил свою бутыль. – Ну, тогда... За новую хозяйку! И за нашу Тьмутаракань! Буль-буль-буль... Эх, пошла, родимая! Мы им всем ещё покажем кузькину мать!

Глава 16.

Глава 16.

Выслушав душевную и весьма эмоциональную исповедь Петровича, я преисполнилась такой железобетонной решимостью, что горы была готова свернуть голыми руками. Хватит рассиживаться по лавкам да слёзы лить над загубленной экологией Тьмутаракани, когда у нас в овраге Леший сохнет и ждёт магической помощи!

Я решительно закатала рукава мантии по самые локти, водрузила в центр раскочегаренной печи пузатый чугунный котёл и принялась с энтузиазмом алхимика священнодействовать над будущим спасительным отваром.

В кипящую, возмущённо булькающую воду полетели сушёные травы, бережно растертая в ступке папоротниковая пыльца, коготь дракона и прочие мудрёные ингредиенты из древнего гримуара.

Наш новоиспечённый домовой Петрович совершенно не собирался оставаться в стороне от процесса, поэтому он деловито наворачивал круги вокруг стола, не забывая при этом с завидной регулярностью прикладываться к своей заветной пузатой бутыли.

Васька же, у которого всё ещё не прошла эта жуткая “магическая икота” после случайного прочтения книги, сгорал от кошачьего любопытства и настойчиво пытался сунуть свой любопытный мокрый нос прямо в бурлящее варево.

Его огромная пушистая морда то и дело нависала над самым краем котла, от чего я начинала нервничать и отпихивать его локтем, опасаясь, что в зелье случайно попадёт шерсть этого шерстяного диверсанта.

Оскорблённый моим недоверием Леопольдыч решил доказать свою полезность, грациозно потянулся лапой к длинному деревянному половнику, чтобы самолично помешать отвар, и в этот самый момент его грудь предательски содрогнулась. Кот громко шмыгнул носом, его жёлтые глаза на мгновение съехались к переносице, и он звонко, с присвистом чихнул, выдав в пространство очередное непроизвольное заклинание, прозвучавшее как забористое ругательство на древнеславянском.

Половник мгновенно вырвался из кошачьих лап, отрастил себе две тонкие деревянные ручки, залихватски подпрыгнул в воздухе и с радостным треском спикировал прямо на лохматую макушку Петровича. Раздался гулкий деревянный стук, от которого домовой поперхнулся